Последовавший за ним здоровяк-дантист Миндиш улыбается. – Угомонись, Пол. Ты чего? Вернись сюда! – Но отец, вновь заметивший копа, пытается своим руками раздвинуть створки двустворчатой двери автобуса. Он кричит что-то в щелку между дверными резиновыми уплотнителями, в ту щель, которую сделал руками. – Офицер! Почему вы позволяете им это! – Он изо всех сил пытается открыть двери, напрягая свои тонкие руки, словно Самсон между колоннами. Он привлёк внимание спецназовцев снаружи и они пытаются помочь ему открыть дверь. Мы наблюдаем момент величайшего безумия. Вся левая рука отца исчезает снаружи дверей, а его тело изгибается немыслимой дугой. Он похож на один из моих завязанных шнурков, туго притянутых к их узлу. Почему я знаю это? Ведь если я сидел на корточках за сиденьем, как я могу это помнить? Спокойно, правой рукой, отец снимает очки, складывает их у себя на груди и протягивает Миндишу. Осознанность его поведения ужасает меня. Я вижу в этом нечто неведомое, то, с чем никогда ещё не сталкивался, пребывая в детской уверенности своего полного знания своих родителей, и я ошеломлён. Автобус перестает качаться. Шовинисты, нацелившись на свою цель, сгрудились у передней двери. Мы молча смотрим, как мой отец терпит перелом своей руки. На лбу у него испарина, лицо искажено гримасой. – Откройте же двери! – кричит мама. – Пока они не разорвали его пополам! – Когда дверь с шипением открывается, отец, вылетев наружу, исчезает из виду под дружный рёв толпы. Двое пассажиров, державшихся за него словно в неком нелепом перетягивании каната, вываливаются следом. Забавное зрелище – то, как все трое вылетают за дверь, связанные как сосиски. Я не вижу, что происходит снаружи, но слышу пугающие звуки. – Остановите их! – кричит мама, рванувшись в проход и откидывая меня обратно на сиденье. Пассажиры выбегают из автобуса, чтобы биться или драпать, не могу понять. Поверх всех голов в передней части автобуса я вижу голову Миндиша, держащего в высоко поднятой руке сложенные очки отца. Он высок ростом, а на лице его застыло какое-то странное растерянное выражение – улыбка, вызванная несуразным осознанием того, что оказался в чьей-то власти.

Я плохо помню, как мы доехали домой. Смутно помню только звуки полицейских сирен, стонов и плача на той дороге через лес. А ещё скорую помощь. Зато отлично помню, как мой отец отлеживался на старом диване в гостиной. Его рука была в гипсовых шинах, вся макушка была замотана бинтом, смахивая на странную шапку, а на лице были царапины. Тем не менее он смотрел на меня через очки, которые остались невредимыми, и он даже пытался улыбаться потрескавшимися, опухшими губами. Вот только говорить он не мог. Я смотрел на него и мне было страшно. В его глазах были слёзы. Моя мама сидела рядом с ним на полу, уставившись в пол и держа его за руку. Их головы были рядышком. Они выглядели такими неприкаянными, что я заплакал. До этого момента я совсем не плакал, но сейчас не сдержался и мама, притянув меня к себе, усадила к себе на колени и прижала к груди, после чего взяла руку отца и поцеловала её.

Выходит, что его никчемность имела свои пределы и бывали моменты, когда это горячно-взбалмошное, по-детски наивное создание обнаруживало, что этот мир идеально организован. Мама, конечно, оказалась права насчёт концерта Робсона, но отец был невероятно твердолоб. Я начал ценить таинство мутных взаимоотношений взрослых. Телефон звонил не переставая – и в этот вечер, и на следующий день. Все говорили, что если бы наш Поли не совершил своего поступка, то автобус точно перевернулся бы, и тогда один Бог знает, сколько погибло бы там народу. Правда в том, что во всём автобусе он был единственным, кто хоть что-то сделал. Все остальные просто не могли пошевелиться. Я много думал об этом. С одной стороны тем, что он встал, чтобы хоть что-то сделать, можно было гордиться. Но с другой, его поступок был загадочным и сложным, и совсем не похожим на то, о чём говорили другие люди. Я долго думал об этом и пришел к выводу, что отец пытался подозвать копа, будучи и вправду уверенным, что тот мог помочь нам, что этот блюститель закона мог арестовать фашистских отморозков. Именно это заставило его броситься к двери и стать таким сердобольным.

Много позже, когда уже все перестали судачить об этом инцинденте, я попытался снова обмозговать эту загадку. Мама стала нервничать потому, что он не собирался идти на работу, а ей было очень хлопотно, когда он торчал дома весь день. Доходов не было. Отец жаловался на головные боли. Счета врачей были грабительскими. Отец вернулся в свою лавку лишь после того, как испачкался гипс на его руке. Но я все не мог забыть холодную ярость его решения, когда он сложил очки на груди и передал их Миндишу. Никак не мог забыть эту самоотверженность его нелепо незащищенных глаз или его поступка, свойственного спокойно запланированному и исполненному революционному самопожертвованию …