Я же был солидарен с ними насчет этого мифа о безответственности отца. Мне он был на руку. Ведь этот миф оттеснял его в сторону детства, поближе ко мне. Порою мне казалось, что моя мама Рошель была матерью для нас обоих. А иногда мне казалось даже, что по практическому пониманию того, как нужно поступить в данный момент, старшим братом из нас был я. Я воображал себе, как его наказывает мама Рошель, как его материт Уильямс, раскидывающий по подвалу мусорные кипы, как его поносит бабуля. Точно так, как они это делали со мной. Выглядело это правдоподобно и мне становилось смешно.

Однако когда отец оказывался в глубине своей радиолавки, то всё возвращалось на круги своя. Это был костлявый, нервный, самолюбивый, непредсказуемый мужик, наполненный горячей радикальной страстью, дерзкий в своих убеждениях и преданный марксизму-ленинизму, весьма хамоватый и тенденциозный. Я побаивался его. Но когда он был занят починкой радиоприемников, я расслаблялся. Пока он был сосредоточен на работе, напряжение покидало меня и я раскрепощался. Я обожал его в этой захудалой лавке и мне всегда хотелось быть там. В дождливые дни, когда я портил маме нервы, она сплавляла меня туда. Как и в обеденное время, если он не приходил домой, она давала мне пакет с его сэндвичем и термос с кофе и отправляла меня к нему в лавку перед тем, как вернуться в школу. А иногда мне даже приходилось идти за ним, чтобы привести его домой к ужину. Я шёл вдоль школьной ограды до 174-й улицы, затем по 174-й улице опять же вдоль школьной ограды до Истберн-авеню, переходил Истберн, потом ещё квартал мимо обувной мастерской, молочной лавки, рыбной лавки «Ирвингз-Фиш-маркет», химчистки «Спотлесс-клинер», до Моррис-авеню, переходил Моррис и вот там, в центре этого квартала, прямо между кондитерской, которую я не любил, и парикмахерской «Бергерз-Барбер-шоп» размещалась отцовская лавка по продаже и ремонту радиоприемников «Айзексон-Радио: Сэйлз энд Рипэйр».

В окне его лавки выцветший от солнца рекламный постер: современная домохозяйка, облаченная в элегантное платье длиной почти по щиколотки. Она держит руку на кнопке включения радиоприемника, но смотрит не на него, а на вас. У неё модная современная причёска и она сверкает улыбкой. Она не дурна собой, располагает добротными ровными зубами и, видимо, приличным бюстом, хотя не тычет им вам в лицо. Платье у неё зелёное, бледно зелёное. У неё всё зелено – платье, лицо, улыбка. А вот радиоприёмник у неё – оранжевый. И стол, на котором он стоит, тоже оранжевый. Она – худенькая, зелёная девушка, которой процесс включения оранжевого радиоприёмника доставляет огромное удовольствие. Хотя кто знает, а вдруг это был неисправный радиоприёмник, который напротив ошеломил её. Возможно, она не включала его, а выключала. Об этом я раньше как-то не задумывался. А внутри лавки на подоконнике, застеленном старой свернутой крепированной бумагой, выцветшей серой, стоят два демонстрационных радиоприёмника: первый – настольная модель, а второй – консоль с обтянутыми тканью дверцами и комбайном, включающем радиоприемник и автопроигрыватель виниловых дисков. Но если вы загляните внутрь этих двух выставочных моделей, вы увидите, что там пусто. Это просто пустые корпуса. Здесь мало кто покупает себе новую радиоаппаратуру. В основном здесь чинят свою старую. В том, что коммунист Пол Айзексон владеет собственным бизнесом, нет никакого ханжества, поскольку во-первых он не получает от него никакой прибыли, а во-вторых у нет наемных рабочих, а следовательно, никого не эксплуатирует. Лавка «Айзексон-Радио» была неудачным бизнесом. В нашем районе жила либо совсем беднота, либо беднейшая прослойка среднего класса. Все эти люди знали места, где продавали по-дешевле. Им не по карману было оплачивать дорогие ремонты. Пол же, будучи честным, никогда не задирал цены, вследствие чего маме Рошель, ведущей домашнюю бухгалтерию, приходилось ежемесячно ломать голову, как оплатить аренду помещения.