Дэниел прошёл между рядами припаркованных машин и нашёл этот Вольво, который, будучи и так чёрной окраски, ещё и был присыпан толстым слоем гравийного песчаника. Он был припаркован между каким-то старым универсалом, просевшим на рессорах благодаря снующей туда-обратно в его задок детворой, и каким-то голубым кабриолетом «Футура», в котором девчонка-малолетка в шортиках и блузке на бретельках завивала себе волосы на бигуди, наклонив зеркало заднего вида так, чтобы ей было видать, что она делает. Дэниел вытащил ключи из кармана. Он чувствовал, что эта девчушка из кабриолета и эти дети из универсала сразу догадались, что он – не владелец этого Вольво. Через стекло Вольво он увидел на его переднем пассажирском сиденье лежит какой-то чемоданчик из клетчатой ткани, из-под которого выглядывала пластико-картонная упаковка от блока бритвенных лезвий «Жилетт-Супер-Стейнлесс». Это дает ему представление о картине событий, предшествующей той, которую Дэниел составил себе ранее. Ведь, если честно, он начал делать это ещё в ресторане с тем, чтобы потом дойти до её тачки. Ему нужно было увидеть её. Его одолевало чувство, что кто-то взывает к нему: «Они по-прежнему дрючат нас». Каким-то образом он чувствовал, что самым важным для него было не это последнее выражение жгучей боли в глазах Сьюзен – неудачницы, пытавшейся, но не сумевшей завершить нечто сногсшибательное, и не эта его жалость к ней или его сострадание к её страданиям, которые, конечно же, имели для него значение. Не столь уж важным для него было и его убеждение в том, что некая часть силы, толкающей её руку с лезвием, обеспечивалась им самим, так же как и представление всей детальной картины событий: как она запирает дверь кабинки, извлекает новое лезвие «Жилетт», режет себе вены, спускает кровь в унитаз публичного туалета, как теряет сознание от потери крови или/и силы воли, затем, видимо, слышит вопль то ли этой полной дамы в домашнем халате, то ли какого-то ребенка, а потом, уже как в тумане, видит дверь, которую открывает официантка с белокурым начесом универсальным ключом на деревянной ручке и поднимает руку с двумя пальцами в форме буквы V – то ли в смысле «Победа», то ли в смысле «Мир», то ли в смысле «Победа над Миром»… Стоп, говорит он себе, это глупо зацикливаться на этой крови или жалости, как и сушить себе голову о том, что сейчас всё так паршиво, намного хуже, чем раньше, хотя всё и вправду хуже и становится чем дальше, тем хуже. Лучше вспоминать то время, когда чета Луинов была ещё возвышенно очарована двумя свежеиспечёнными сиротками, которым они посвятили свои жизни, а сами эти сиротки очарованы мирной жизнью. Вспоминать то, как они везли нас в Бостон на трамвае по Бикон-стрит, и как мы катались на лодках-лебедях, как устало брели через площадь Коммонс, как смотрели на могилы Пола Ревира и Сэма Адамса, чувствуя, как заживает плоть, плоть души, заживает в атмосфере мира и веселья … О, Тропа Свободы! Тогда все было лучше. Надежда тогда не была ещё потеряна … Впрочем, всё это – ерунда, несущественная и неважная, в сравнении с тем, что Сьюзен контактировала со мной, только и всего, и даже если в нашей нынешней жизни приемлема была лишь эта экстремальная и рискованная форма коммуникации, то, невзирая на все это, её сигнал – этот пусть немощный, но столь нужный крик её души – был послан. Вот почему меня весь день преследовало это чувство чьего-то зова, укрывающего мои уши словно слоем прогорклого воздуха. Ведь теперь мы с Сьюзен остались лишь вдвоем. Всю свою жизнь я старался сторониться своей родни и, надо сказать, делал это весьма искусно, но хочешь не хочешь, а на родственника можно наткнуться на каждом углу, и тогда Всевышний, обожающий, когда ближние узнают друг друга, требует, чтобы каждый спросил у другого, как у него дела, не желает ли он выпить чего-то холодного, и не нужна ли ему сейчас какая-то помощь.

ЭКСТРЕННАЯ РАСПРОДАЖА! ВСЕ НА ПРОДАЖУ!

«Один фото-постер размером, 91 см × 61 см., использовался на демонстрациях. Почти новый! На нём парный портрет супругов Айзексонов, историческая редкость, дёшево, чуть не даром! Отдаем вместе с его родным тубусом – здоровенный такой елдак – там только уголки чуток потерлись, заклеены полосками лейкопластыря, порадуйте друзей такой антикварной диковинкой, пусть немного оттянутся.»

Мне вспомнился отцовский елдак. Прикинь, если уж я что запомню, так намертво. Просто он всегда брился голышом. Мать тоже не стеснялась, причем, сознательно. Я помню редкую, неровную волосню на её лобке. Они следовали одной из теорий «восходящей модернизации» – относись к своему телу безо всякого стыда, пусть дети смотрят на него, пусть учатся быть естественными и незажатыми. Нет, они не опустились до того, чтобы позволить мне быть свидетелем их перепихонов, но, будучи мелким негодником с буйным воображением, я так или иначе все равно становился им, что означало не только видеть или слышать их за этим занятием, что, по-сути, одно и тоже, но, главное, определять моменты, когда они займутся, а порою даже ещё только надумают заняться этим. Но что поделаешь, у нас любой бред сходил за «теорию». Мы всё делали не так, как во всем мире, и вообще жили ради какой-то особой цели. Более того, всё у нас подчинялось плану. Я представлял свою жизнь как подготовку к чему-то важному. Мы все готовились к некой миссии, исполнителям которой полагался своего рода моральный, ментальный и материальный приз – «Приз за достижение совершенства». И я не смел удивляться ни тому, что мы были серьёзными претендентами на него, ни тому, что, как бы мы не боролись за него, мы не приближались к нему ни на йоту. И я не удивлялся, покупаясь на всё это. А что? Мы ведь были особой семьей.