Но они явно не были той парой, что на том плакате. Та пара смылась. Хорошо обеспеченные и снабженные поддельными паспортами, они отправились либо в Новую Зеландию, либо в Австралию. Или на небеса. В любом случае вместо них были казнены мои родители за преступления, которых они не совершали.. Или, может быть, они их свершали. Или, может быть, это мои родители по поддельным паспортам избежали наказания за преступления, которых они не свершали. Или как там пишется это слово – завершали? В одном мы уверены: Всё иллюзорно. Бог иллюзорен. Революционная мораль иллюзорна. Справедливость иллюзорна. Как и человеческий характер. И четвертачки для сигаретного автомата. У тебя есть эти двое на плакате, Дэниел, как ты собираешься убрать их оттуда? И у тебя есть бабуля, о которой ты упомянул разок-другой, но мы ничего о ней не знаем. А ещё какой-то цветной мужик в подвале – к чему все это? При чем тут это к чему бы то ни было?

ПИКСКИЛЛ

Воскресенье, тёплое сентябрьское утро. Все встали рано. Звонит телефон. Меня поторапливают побыстрее умыться и одеться. А ещё я должен покормить глупышку Сьюзен, пока взрослые одеваются. Мы как семья научились совместному эффективному использованию времени, экономя его так же, как и деньги. Терпеть не могу, когда происходит нечто подобное. Мама Рошель командует всеми нами, как военачальник. Сьюзен, стиснув в своем пухлом кулачке рукоятку ложки, прижимает её черпало к своей пухлой щечке. И она не желает отнять её. Телефон звонит снова. Мне наказано ответить. Кто-то хочет узнать расписание. Все собираются у нас дома. В девять тридцать они начинают прибывать. Первым, конечно же, доктор Миндиш с женой и дочкой-дылдой. Я ненавижу этого Миндиша. Он кажется мне неискренним человеком. Я не верю ни единому его слову. Он самый близкий друг моего отца и наш семейный стоматолог. Это высокий лысоватый мужик с толстым носом и вечно небритым лицом. Глаза у него маленькие и бесцветные. Он говорит с каким-то иностранным акцентом. Его дочь выглядит точь-в-точь как он, такая же высокая, с таким же большим носом, но с длинными волосами, свисающими по обеим сторонам лица. Его жена кажется чужой в их семье. – О, – говорит Миндиш, когда я открываю им дверь, – да они, похоже, завели себе нового привратника. – До чего же он прикольный. А его дочь, Линда Миндиш, проходя мимо, тычет пальцем мне под рёбра. Презирая себя, я улыбаюсь дешевому юмору Миндиша и отдергиваюсь от руки Линды. Ей двенадцать или тринадцать, но она уж больно дюжая.

Чуть позже начинаются подтягиваются остальные. Нейт Сильверстейн с женой, учительницей одной из школ в центре города. Сам же Нейт – меховщик, краснолицый мужик с хриплым голосом. Затем Генри Бергман – профессиональный музыкант, в первую очередь скрипач, хотя и вполне приличный валторнист, чтобы отыграть один сезон с Симфоническим оркестром радиостанции Эн-Би-Си под руководством Тосканини. За ним – мой любимчик среди друзей родителей – Бен Коэн, худощавый, кроткий мужичок с усами и ароматичной курительной трубкой. Если бы мой отец умер, я бы хотел, чтобы мать вышла замуж за Бена Коэна. Он всегда говорит тихо, что случается нечасто. Он никогда не относится ко мне свысока. Он тихий и задумчивый, и к тому же мне нравится его работа: он работает в городском метро, а имннно в разменной кабинке. Мне кажется, это действительно хорошая работа. Ты находишься под землёй, в крепости с решётками на окнах и тяжёлой стальной дверью, которая запирается изнутри. Это очень безопасное и надёжное место пребывания. Там можно пообедать и почитать, когда работы мало. Всё, что нужно сделать, – это разменять деньги, что несложно. Если упадёт бомба, вы её, скорее всего, даже не почувствуете. Если будет шторм, вы не промокнете. Единственный недостаток этой работы – Бен Коэн никогда не сидит на месте. Он постоянно куда-то спешит. Если бы у меня была такая работа, я бы хотел, чтобы будка была на нашей станции, на 174-й улице. Тогда я был бы рядом с домом.

А затем явились сёстры Кантровиц, сотрудницы собеса, одна – беленькая, вторая – черненькая, обе – не замужем. И ещё другие люди, помимо постоянных гостей – люди, которых я не очень хорошо знаю, люди, находящиеся на периферии близкой дружбы моих родителей. Всего их около двух десятков, причем некоторые из них с детьми, а одна пара – с младенцем на руках. Все гости принесли с собой свои походные сухие пайки в коричневых бумажных пакетах.

Итак в доме у нас полно народу и все общаются. То и дело из своей комнаты выходит моя бабуля и громко ругается с верхней лестничной площадки. Все, похоже, знают, что она безумна, и стараются не обращать на неё внимания. На кухне мама готовит сухие пайки для нашей семьи – сэндвичи с яичным паштетом. От вареных яиц идет теплый плотский душок, а Миндиш там же роется в холодильнике – его собственная инициатива, которая, судя по выражению лица моей мамы, её раздражает. Мне никогда не нравилось, как Миндиш смотрит на маму.

Отец звонит в автобусную компанию, чтобы убедиться, что они отправили к нам заказанный автобус. Он должен быть подан к фасаду нашего дома. То есть место общего сбора – наш дом, что наполняет меня гордостью. Я выхожу на веранду посмотреть, не едет ли автобус, и один мальчуган следует за мной. Я рисуюсь перед ним и, держась за перила ограждения, перегибаюсь через них, чтобы заглянуть за угол.

– Я еду, – говорит он. – А ты?