Ох уж этот Полли. Иногда он стриг мою маму. А вот чтобы она когда-то стригла его, не помню. Она накидывала полотенце себе на плечи, расстилала газету на полу в кухне и садилась на кухонный стул в центре помещения, а он брался за дело, держа в своих длинных руках ножницы и расчёску. Он расчёсывал ей волосы и, сняв с расчёски короткую прядь, зажимал её между пальцами, а затем, взяв расчёску в рот как губную гармошку, брал ножницы и срезал эту прядь. Он был очень ловок. У неё были густые, вьющиеся волосы, и она любила короткие стрижки. Не сказал бы, что ей нравилось экономить деньги на стрижке, думаю, что сам процесс стрижки доставлял ей наслаждение. Я бы назвал это праведным наслаждением. Она носила простую одежду, купленную на долгие годы. Впрочем, как и все члены нашей семьи.

К тому же она всегда покупала вещи слишком большого размера. – Просто ей хотелось, чтобы мы долго пользовались ими, – пояснял я это Сьюзен, когда мы как-то раз затронули эту тему, – чтобы мы доросли до них. – Но Сьюзен парировала: – Она ведь и папе покупает слишком большие вещи, да и себе тоже. Она одевает нас всех так, чтобы мы выглядели мешками. Почему ты вечно считаешь её совершенством? Почему не хочешь признать, что она просто не умеет покупать одежду?

Я думаю, что мама была вполне сексапильной женщиной, несмотря на всю её аскетическую внешность – кустарную стрижку, мешковатую одежду и почти полное отсутствие макияжа, за исключением ярко-красной помады на её аккуратном ротике между пухлых щёчек. Ах да, ещё это её пессимистичное жизнепонимание. Обладая пышным бюстом и крупными голенями, она носила корсеты, которые я видел, когда она их натягивала или стаскивала, говоря что-то вроде: «Дэнни, пойди-ка выключи огонь под кофе». Будучи исключительно чистоплотной, она обеспечивала нашу чистоту даже лучше, чем мы могли мечтать. Когда ещё до рождения Сьюзен она работала, то убирала наш дом поздними вечерами и по выходным. Этот жалкий наш домишко. Лежа в постели, когда она заходила поправить мне простыни, я вдыхал её запах после купания – от неё пахло паром чистоты и румяновой пудры. Она шила шторы, прибивала линолеум, покупала по-дешевке секонд-хенд у «Армии спасения», стучала молотком, прикрепляла, натирала воском, полировала и скребла. Она стирала нашу одежду на стиральной доске в глубоком отделении кухонной мойки. Моя мать была невероятно энергична. Главной проблемой её жизни была защита от гнусного коварного лохотрона, уготованного ей этой жизнью. Средствами защиты для неё были её доходы, её чистый дом, её развитый политический рассудок и её дети. А вот её слабости для меня были не столь очевидны, как слабости отца. Обычно, когда кто-то заявляет, что не живет, а выживает, то его хвалят за непреклонность характера. Но беда в том, что мама была такой же непостоянной, как и отец. В своих пессимистичных ожиданиях. В своем отречении от иллюзий. В своей холодной, догматичной ярости. Как будто бы в её жизни была какая-то важная потерянная деталь, которой она никак не могла забыть. Какое-то неисполненное обещание. Нет, оно не касалось секса. Это не мог быть секс. Ведь они частенько заставляли весь дом ходить ходуном. Они действительно грешили этим, регулярно оттягивались.

В тюрьме она начала писать.

Её политические взгляды не были теоретическими или абстрактными. Ей не составляло труда установить причинно-следственные связи. Её политические взгляды были сродни бабулиной религии – некая ставка на будущее вместо ужасной настоящей жизни. Бабуля зажигала свечи в пятницу вечером, накинув шаль на голову и закрыв лицо руками, пока молилась. Когда она опускала руки, её глаза, её голубые глаза, были полны слёз, и на лице отражалось опустошение. Это был коммунизм моей мамы. Это было нечто, чьё обещание было настолько сильным, что ради него приходилось многое терпеть. Как женщине, терпящей беременность и роды ради ребёнка. Ребёнок стоит всех страданий. Приход социализма освятит всех тех, кто страдал за него. Ты вышла, заняла свою позицию и сделала все надлежащее не потому, что чего-то ждешь за это прямо сейчас, а потому, что когда-нибудь настанет момент воздаяния и ты хочешь, чтобы хоть какая-то доля этого носило твоё имя. Если бы она была столь же набожной, как её мать, она бы задумала это как мемориальную доску на задней стороне одной из скамей в синагоге. Но она была просвещённой, независимой, выпускницей колледжа, девушкой, которая читала и понимала, которая присоединилась к леворадикалам в школе, шокировала свою мать, переехала жить к своему парню, когда его призвали в армию и отправили в другой город. Она была современной женщиной.

«Рошель!» слышу я насмешливый голос бабули: «Прикиньте, «Рошель!»» А потом на идише: «Имя «Рахиль» ей явно не подходит.»