Взять хотя бы эти наши вояжи на пляж, прости господи! Поздними воскресными утрами доктор Миндиш подъезжал на своей колымаге, отлично мне запомнившейся – Крайслер Нью-Йоркер-1942, с высоким клиренсом, узкими окошками и обшарпанным салоном. И все мы, набившись в неё, мчали вдоль по Конкорсу через мост Трайборо к Гранд-Сентрал-Паркуэй, и дальше к пляжу Джонс-Бич (названному в честь простого мужика Джонса), а трафик становился все плотнее, и где-то часам к трем дня мы добирались до огромной парковки, забитой раскаленными легковушками и автобусами, расположенной не ближе, чем в четырнадцати милях от любого пляжа. Все они, сам Миндиш, его тупая жена и их двухметровая кретинка-дочка, обливаясь потом и пыхтя, собачились и шикали друг на друга, а мы – мама-папа и мы с крошкой Сьюзен – торчали в этом тесном корыте, одуревая от выхлопных газов. «Да нет же,» доказывал отец, «эта парковка слишком далеко от берега», после чего мы ехали в объезд, пробиваясь мимо охранников, препираясь, потея, чертыхаясь и зарекаясь никогда больше так не делать. Мама обзывала отца мучителем, а Миндиши теперь злились, поскольку хотели припарковаться и пройти пешком эти чертовы пятьсот миль от парковки до пляжа. А пока что солнце разжаривало крышу колымаги и малышку рвало банановым пюре, а маленький негодник Дэниел, которого также тошнило, поднывал – Миндиш водил круто, резко трогался, резко тормозил, тот ещё лихач! И тут мой отец выскочил из машины и стал охранять свободное паркоместо, чудесным образом найденное им совсем рядом с самим пляжем, от другого шофера, пугающего его своим звуковым сигналом. Да, вот так он, Пол Айзексон, весь потный, но торжествующий, словно коп сопроводил огромный помятый Крайслер на свободное паркоместо. Затем мы совершили довольно длинное шествие через странные для обычного человека лужайки, засаженные тигровыми лилиями и геранями, невероятно уродливо выглядевшими под палящим солнцем, к пляжу, настолько кишащему людом, что, казалось невозможным найти там себе место для подстилки. Итак вслед за папой Полом все мы в охапку с младенцем, полотенцами, подстилками, огромными бумажными пакетами с сэндвичами, термосами, газетами «Санди-Уоркер», «Санди-Таймс», еженедельником «Уоркер», бутылочками детского питания, двинулись в сафари по обжигающему пятки песку, пока не добрели к этому мистическому месту папы Пола, неизбежно самому лучшему месту. Затем ещё вся эта суета, ворчание и обмен указаниями, пока поднимался арендованный зонт, расстилались подстилки, раскладывались вещи, снималась обувь и одежда. И вот весь потный и мучимый недоверием, что спустя долгие часы с тех пор, как у кого-то впервые родилась отличная идея сходить на пляж этим воскресеньем, я, наконец, стоял на берегу океана и смотрел на волны.

А мой отец изрёк: – Ради кое-каких вещей стоит и потрудиться.

Значит, эти их странные затеи – нудизм, беготня по магазинам в поисках хорошего, но по-дешевке мяса или вступление в ряды Компартии – все это было для того, чтобы знать правду, быть в курсе событий, чтобы не стать жертвами обмана. Кроме того все это служило оправданием бедности, несостоятельности и несчастливости, как их самих, так и таких захудалых семей, из которых они вышли. Они пытались вселить в себя чувство собственного достоинства. Если вы могли раскусить фильм Хамфри Богарта как дешёвку, то вы обладали культурой. Если вы вникали в интересы рабочего класса, то вы познавали корни демократии. Вникая в социальную справедливость, вы приобретали своё собственное достоинство. Стремление к социальной справедливости было способом жизни без зависти, которая является эмоцией неудачника. Это было способом преобразования зависти в конструктивную, исходящую ненависть.