Большую часть лавки позади прилавка занимала мастерская. Сразу за прилавком размещались секционные выставочные стеллажи из некрашеной фанеры. Дальше в стене был проём, в котором на поперечной трубке висела старая штора из гостиной мамы Рошель. Миновав эту штору, вы оказывались в мастерской. Здесь имелись стеллажи для электронных лампам с их номерами, а на рабочем столе пылились радиоприёмники, каждый со своей биркой. Узорный потолок в центре провисал. Мне там очень нравилось. Это было помещение, создававшее ощущение безопасности, поскольку оно было защищено со всех сторон. Плюс, когда отец был занят, то он помалкивал. Я же был поглощён процессом решения проблемы, наблюдением за поисками причины неисправности, возникшей в недрах ремонтируемого им устройства. Оно жужжало или пищало или шипело или не светилось или совсем не издавало ни звука. А отец чинил его. Чинил его при поддержке своего напряженного дыхания. Иногда он даже позволял мне пропылесосить внутренности приёмника, очистить многолетнюю пыль с его шасси своим маленьким, но мощным пылесосом, похожим на фонарик. А он, всецело занятый проблемой, помалкивал. В такие моменты все исторические закономерности у него отменялись. Я мог не быть собранным. Империализм как последняя стадия капитализма исчезал. Сейчас для него существовали лишь лампы и конденсаторы, динамики, паяльники и провода – техника, которая была нейтральна и не имела никакого идеологического значения. Хотя нет, не правда. Он просто снижал свой контроль за идеологией. Когда он был занят, я мог тайком испытывать к нему все те чувства, которые другие мальчишки испытывали к своим отцам все время. Я временно мог не бдеть за «Темными силами, злобно гнетущими нас в нашей роковой борьбе».

Но порою в процессе ремонта какого-то радиоприёмника, он слушал его. И ему нравилось слушать комментаторов – без разницы, кого именно. Каждый из них выступал по пятнадцать минут: Джон У. Вандеркук, Рэймонд Грэм Свинг, Г. В. Кальтенборн, Йоханнес Стил, Фрэнк Кингдон, Куинси Хау, Габриэль Хиттер, Фултон Льюис-младший. Все они были динозаврами Второй мировой войны, когда народ и вправду хотел знать, что происходит. Они являли собой целую индустрию. Мой отец слушал их во время работы и качал головой. Он тыкал жалом своего паяльника в недра ремонтируемого приемника, словно пытаясь починить ему голос, устранить ошибки логики его суждений. Он, будто снова становился первобытным дикарём, решившим, что эта бубнящая коробка – какая-то лживая тварь, и что, вонзая свою пику ей в кишки, он заставит её говорить правду. Я вспоминаю радиопрограмму «Городское собрание в эфире», которую он также часто слушал её у нас дома и которая каждый раз доводила его до бешенства. Вопросы обсуждения там неизменно были провокационными, а ведущий диктор всегда был членом партии правых взглядов. После того, как радиоведущий включал звонок и анонсировал программу, отец сидел и слушал её до тех пор, пока у него не лопалось терпение. Это было для него каким-то ритуалом «глодания души». Такое название для этого процесса придумала моя мать: – Зачем ты гложешь себе душу, Поли? Ты же знаешь, кому принадлежат все радиоканалы и что всё там подтасовано. Так на кой черт тебе надо глодать себе душу? – Для сохранения его чувства собственного достоинства она пыталась предупредить его, что его излишняя восприимчивость может повредить его здоровью. Кому принадлежат радиочастоты? Кому принадлежит американская пресса? Кто рулит Америкой? Как доказать, что Дюпон снюхался с «И. Г. Фарбен». Доказательств вечно не хватало. Отец плавал в море всех этих вопросов. Для него это было своего рода физической нагрузкой, посредством которой он поддерживал себя в тонусе. Так было необходимо. Чтобы сохранять в себе революционное рвение следует глодать себе душу. А вот мама Рошель в этом не нуждалась. Ей не нужно было снова и снова повторять азбуку. Она досконально усвоила этот урок. Она была более преданна их идеалам и по-своему даже более убеждённой радикалкой. Поскольку, мол, вывод из всех тех негативных фактов, которыми он постоянно себя изводил, напрашивался лишь один – американская демократия, недостаточно демократична. И он по-прежнему продолжал изумляться, оскорбляться, гневаться от того, что его страна не была самой чистой, свободной, прекрасной и совершенной. Вновь и вновь он пытался добывать доказательства – мол, ещё ничего не потеряно, папаша, мы ещё поборемся! – словно прокурор, обязанный собирать вещдоки. Сколько ему ещё нужно этих вещдоков? Как мог он вообще требовать столь многого от той системы, которая, как он знал, по определению никак не могла удовлетворять его стандартам справедливости? От той системы, в борьбу с которой он вступил именно потому, что знал другую, лучшую систему. Это же лицемерие. А ведь таких, как он было немало. Будучи сталинистами, они сходят с ума от горя при каждом случае облома капиталистической Америки: Ах, моя родина! Почему вы не поступаете подобающе тем, за кого себя выдаёте? Именно поэтому, оказавшись на скамье подсудимых, вместо того, чтобы заявить суду: «Ну да, другого мы от вас и не ждали!», они заявляли: «Вы превращаете американское правосудие в фарс!» И такое их поведение было обусловлено не столько выбранной ими тактикой защиты, а именно, по совету Ленина воспользоваться реакционным судебным аппаратом для своей агитации, сколько их пассионарностью.

Отец никогда всерьёз не верил, что это может случится с ними. В отличие от мамы Рошель, для которой момент предъявления им обвинения не стал сюрпризом. Папа Пол даже не верил в такую вероятность. Он верил в благотворность своих идей и не мог даже представить себе, чтобы кто-то счёл их настолько оскорбительными или угрожающими, чтобы возбудить против них дело, ведь его идеи были продолжением его самого, а он желал всем только добра. Но обратной стороной постоянного сбора все новых и новых доказательств, по сути жизни ради них, было то, что он всегда отказывался поверить хотя бы одному из них. Он никогда не мог поверить тому, что Америка – это не кафетерий Городского колледжа, а всякий раз, когда ему это доказывали, он тут же забывал об этом.