Но ведь они следовали этому, не так ли, Дэн? Когда прозвучал призыв, они откликнулись. Они ведь поставили на кон свои причиндалы, не так ли, Дэн-дэн? Да, они сделали это. Были моменты, когда я думал, что отец сломается, я сомневался в нем. Но в маме я был уверен, знал, что она доведёт все до конца, стерпит все на этом электростуле до последнего вольта, с этим её непримиримым самолюбием и невероятно яростным упорством. А в отношении Папы-Пола трудно было не чувствовать, что он не мог определить точную связь между своими убеждениями и реакцией на них мира. Ему никак не удавалось установить эту жесткую связь. А вот мама Рошель была реалисткой. Её политика была политикой достижения желаемого, то есть, всего того, что она никогда не имела – тех шансов, которых у неё никогда не было. Если бы она не была столь бедной, то думаю, она никогда бы не стала бы коммунисткой. Чего не скажешь об отце. Он обладал этим аналитическим хладнокровием – он утверждал, что верит в маловажность влияния личного опыта на ход истории. Он даже написал об этом статью, когда сидел в тюрьме. «Электрический стул как методология капиталистической экономики». Но он не мог провести меня. Он трусил. У него не было реальных ресурсов характера, как и у большинства интеллектуалов. Он был ершистым, неопытным юнцом, бросившим ГКН (Городской Колледж Нью-Йорка) в сороковых, и обнаружил, что никто не последовал его примеру. Никто не пошёл за моим отцом тем путем, куда он вёл. Он был эгоистичен. Или нет, скорее он просто был столь физически груб, что казался эгоистичным. Во всем, что он делал, было столько личной харизмы, что это выглядело вызывающе. Например, то, как он высовыал язык, чтобы осмотреть его в зеркале. Или то, как он брился передо мной и попутно разговаривал, а мой взор тем временем следил за его бритвой, скользящей по тонкому слою беспомазкового бритвенного крема. Когда же он заканчивал, его челюсть была в точности такой же синей, как и до того. Это было вызывающе. Это было проявлением изощренного эгоизма. Свою бритву он никогда не мыл и оставлял кляксы липкого бритвенного крема в умывальнике. Также он не закрывал полностью душевой смеситель, оставляя его капать. Также он бросал скомканные полотенца. Ты всегда знал, когда он был здесь. Он умел быть приметным. Все, что он ни делал, было явным – вот мол полюбуйтесь! Даже его дыхание было шумным, когда он склонялся над своими радиопередатчиками. В его выдохе слышалась сосредоточенность на работе, словно он убеждал себя, что трудится усердно и что на кону нечто важное. Я бывало стоял у его рабочего стола и слушал его шумное дыхание, когда он вкручивал какой-то винт или паял провода, позволяя ему вознаграждать себя новым выдохом. Просто так он существовал в занимаемом им пространстве. До самых краев. Он очень долго меня не признавал. Ему все не верилось, что он мой отец. С чего тогда мне верить в это? Куря одну из своих сигар, которые не шли к его лицу, он изучал своего сына, словно психолог сквозь оконное стекло. Он не понимал, чего мне надо, когда я заигрывал с ним как с девчонкой, хотя все сыновья заигрывают так с отцами. Не мог понять, почему я злюсь или чего я добиваюсь, когда угождаю ему. Ох уж эти его длиннющие, скрещенные в коленях ножищи, эти его наглые, увеличенные линзами очков, глазищи. Цветом вточности как у Сьюзен. Эта его костлявость и эта, как у меня, рожа, с огромными губищами, зубищами и этим русским круглым носом-картошкой. И эти рукава его синей рабочей спецовки, закатанные до локтей, лишь чуть ниже их. Я помню его тонкие руки, его тогда ещё чёрные как уголь волосы и перекатывающиеся под кожей мышцы. Волосы на тыльных сторонах ладоней росли у него до самых костяшек пальцев. Он был ещё костлявее меня и волосы у него были жесткие как проволока.

Впрочем, данное определение было лишь сиюмоментным плодом фантазии маленького негодника с буйным воображением. Вообще-то папа был тёплым и дружелюбным. Что я отлично помню, так это его нотации. Он хотел, чтобы я вырос правильным. Он боролся с обществом за мою душу. Он работал со мной с целью предотвращения дурного влияния на мою культуру. Таковы были наши отношения – он учил меня, как стать духовным инопланетянином. Это было частью курса моей подготовки. Он должен был изгонять из меня дурные воздействия, то есть – злых духов. Приходило ли мне когда-то в голову, почему мои радиопрограммы всегда содержали коммерческую рекламу? Заставая на завтраке меня за чтением надписи на обороте упаковки хлопьев, он разоблачал рекламу и показывал то, чем она привлекала и как она должна была заставить меня поверить в неправду – будто-бы потребление этих хлопьев наделит меня атлетической фигурой. Некоторые продукты, по его мнению, нельзя было есть, например, бананы, поскольку они были следствием некой пресловутой эксплуатации. Также были некие компании, чью продукцию мы бойкотировали благодаря их политике или истории борьбы с профсоюзами. Например, печенье кондитерской компании «Нэшнэл-Бискуит-Компани». Он не любил её. Так же, как не любил он и нефтяную корпорацию «Стандард-Ойл», и автокорпорацию «Дженерал-Моторз», хотя мы и так-то не были в состоянии купить себе автомобиль. Последняя не нравилась ему ввиду того, что ею владела «Дюпон», у которой были картельные соглашения с «И. Г. Фарбен» из нацистской Германии.