Мою маму Рошель всё это раздражало. Она была прагматиком. Вероятно, она считала, что он тратит слишком много времени, как своего, так и моего, на то, что разумелось само собой. Мол, это абсурдно сравнивать одну мерзость капитализма с другой. Она гнобила их все скопом и все дела. Но папа Пол гнул своё, будучи не в силах остановиться в виду постоянного попрания истины и справедливости, оскорбляющей его врожденную честность. Он не мог выбросить их из головы, словно бы испытывая от них что-то вроде горького удовольствия. Он вечно снабжал меня памфлетами с заголовками типа: «Кто владеет Америкой» или «Заправилы американской прессы». И это тогда, когда я ещё едва мог читать. Он рассказывал мне то, чего я никогда не нашел бы в своем учебнике «Американская История»: о Политике угля и стали Эндрю Карнеги, о бесчинствах Джея Гулда и о Джоне Д. Рокфеллере. Он рассказывал мне о скотском использовании завозной китайской рабочей силы при застройке западных штатов, об искусственном размножении негров и их нещадной эксплуатации на южных плантациях. Об их зверских пытках и мучениях. О Джоне Брауне и Нэте Тёрнере. О Томасе Пейне, из-за атеизма которого его стыдились лидеры Американской революции. Я слушал о ложном обвинении Тома Муни и казни Джо Хилла, а также обо всех искалеченных и убиенных героях раннего рабочего движения. О невероятно жестокой судьбе любого, кто пытался помочь рабочему. Он описал мне условия труда и зарплаты сталеваров и шахтёров в допрофсоюзные времена, то, как люди оставались калеками на всю жизнь или были погребены заживо, поскольку владельцы были так заняты выкачиванием из них всего до последнего цента, что не принимали даже самых элементарных мер безопасности. Он рассказал мне о головорезах Генри Форда и Гарри Беннета, о сидячих забастовках и о Великой депрессии, которая, словно мор, обрушилась на капиталистическую Америку в то самое время, когда социалистическая Россия кормила каждого своего гражданина и распределяла каждому справедливую долю богатств страны. Он рассказал мне о деле «Сакко и Ванцетти», деле «Скоттсборо-Бойз». Он пробежался по истории туда и обратно словно пианист, играющий гаммы. Он зачитывал мне факты и цифры экономической эксплуатации, рабства в XVIII, XIX и XX веках. Он сопоставлял все исторические несправедливости и показывал мне закономерности, показывая, что всё произошедшее было неизбежно согласно марксистскому анализу. Он всё это складывал воедино. Всё было учтено: даже мои комиксы, которые он изучал вместе со мной, обучая меня распознавать и выделять коварные стереотипы о жёлтых злодеях, семитских злодеях, русских злодеях. Даже функции публичных игр, таких как бейсбол. То, какова была их истинная цель. Анализ социального класса бейсбольных болельщиков. Почему они нуждались в бейсболе. Что стало бы с этой игрой, если бы у людей стало бы достаточно денег, а значит и свободы. Я слушал все это, поскольку это была плата, которую я платил за его внимание ко мне. – И всё это продолжается, Дэнни, – его знаменитое изречение. – Продолжается в сегодняшней газете, прямо за дверью этого дома, прямо в этом доме. – Он сообщил мне, что Уильямс, дворник, живущий в подвале, был человеком, которого американское общество уничтожило из-за его кожи и которому никогда не позволяли развиваться в соответствии с его чувством собственного достоинства. – Битва не окончена, борьба рабочего класса всё ещё продолжается. Никогда не забывай об этом, Дэнни. – И вот тогда мне показалось, что я вроде как промаркирован. Поскольку у них было гораздо больше власти, чем у нас. И, казалось, что эта мысль читалась даже в поведении туч, заволакивающих небо над школьным двором, в этой их разрушительной мощи, готовой подавлять и карать меня за идеи в моей голове, за ту опасную информацию, вложенную туда моим вольнодумным отцом.

Впрочем, я был не так уж и наивен – я был ушлым пацанчиком. Я брал все, что он давал мне, чтобы пользоваться этим. По воскресеньям утром я ходил с ним от двери к двери, продавая подписку на газету «Уоркер». Это у нас называлось «Воскресная мобилизация». Напряг был ещё тот – он ведь так много болтал не только со мной, но и с другими. Слушал ли я что-то в его речи, кроме звучания самого голоса? Сейчас мне трудно вспомнить его интонацию, помню лишь, что это был гнусоватый, монотонный голос, который у меня ассоциируется с миной на его лице – полнейшая самозабвенность. Да, таким вот я его и помню: дискутирующим, увлеченно развивающим некий диалектический принцип – фразы у него были весьма расплывчато-водянистые, будто бы говорил он набрав в рот воды и язык его временами покрывался пузырьками, он был тем оратором, который порою, слишком увлекшись, брызжут на своего слушателя слюной в процессе обоснования (причем нудного и чрезмерного обоснования, судя по лицу моей мамы) некой идеи, хотя лично мне оно, может, и казалось интересным. Был ли он тенденциозен? Однозначно! То слово, которым он любил характеризовать других – тенденциозный. А ещё он был неразборчив в своем внимании к идеям и проблемам, от самых простых до самых важных, и уделял им равное время в своих неуёмных радиоэфирах, как возвышенных и серьёзных, так и низменных и глупых. Ну а забота о добыче пропитания целиком лежала на маме. Впечатляло ли её то, что ему не было равных на «Чёрном теннисном корте»? Нет, ей хотелось, чтобы он больше зарабатывал. Семейная легенда гласила, что в практических вопросах Пол Айзексон был по-сути безответственным ребёнком. На него нельзя было положиться. Он не мог не только зарабатывать на хлеб, но и найти свои очки, вспомнить, что надо вернуться домой на обед, вынести мусор и надеть галоши в дождь. Между моей мамой и моими тётками Фридой и Рут бытовало родственное соперничество за сердце моего безалаберного отца. Фрида и Рут, его старшие сёстры и единственные оставшиеся в живых родственники, считали, что он – гений, не получивший шанса полностью раскрыться, поскольку слишком рано женился и был задавлен семейными обязанностями. Маму Рошель это огорчало. Она пыталась доказать им, что способна позаботиться о нем даже лучше них и что девушка, с которой он познакомился в Горколледже до войны, на которой женился во время войны, и которая переехала к нему в столичный Вашингтон ещё до свадьбы, достойна его и способна помочь ему реализовать себя. В этом она, презрев свои коммунистические убеждения, повела себя вполне по-буржуйски, не так ли? Молча, насколько я знаю, она согласилась с ними, что их брат – лузер, только вот главный вопрос, кто был виноват в этом. Речь шла о дипломе инженера, который он так и не получил. Ведь в отличие от мамы Рошель, Пол так и не окончил колледж. Он ушёл на войну, вернувшись оттуда уже женатым мужиком, отцом, добытчиком. Их любимый братик «Поли»! Его сестры ни за что не простят ей ни того, что их брату Полу Айзексону пришлось довольствоваться уделом радиомастера, ни его политических взглядов. Они считали, что если бы не она, то он со временем бы перерос свой радикализм.