Это уму непостижимо, но все мы сидели в этой самой кафешке «Говард Джонсон» возле съезда №2 на западной стороне Массачусетской автострады. Хотя это и было вполне логично, поскольку мы приехали забрать машину Сьюзен, оставленную полицией на соседней парковке. Был уже полдень и всех нас мучили голод и жажда. Наверное, мы также пытались разглядеть в этой кафешке нечто такое особенное, что могло бы пробудить в Сьюзен желание покончить с собой именно здесь. А может быть, нам казалось, что если бы нам только удалось это понять, то мы смогли бы ей помочь. Как бы то ни было, я чувствовал себя паршиво. Уж очень я чувствителен к неадекватностям. Например, к бракосочетаниям в обеденных залах. Ведь там нет достойной атмосферы для радости или горя. Все наши интерьеры неуместны. Они угнетают наши чувства, превращают их в эти пластиковые тигровые лилии, стоящие в оконных кабинках сетевых кафешек «Говард Джонсон».

– У неё не получалось выражать свои политические взгляды нормальным способом, – пояснял Дуберстейн. – Уровень её протеста был столь высок, что травмировал её психику. Да оно и понятно. Ведь она откусывала больше, чем могла разжевать.

– Она такая упертая, – тихо сказал мой отчим.

– Но я всем же возлагаю на неё огромные надежды, – сказал Дуберстейн, ища под салфеткой соломинку.

Все столики в кафе были заняты. За официанткой, стоявшей у бархатного каната перед входом, маячила праздничная толпа. Прижимая к груди меню, она стреляла глазами по столам. С высоким начесом её пепельно-белокурых волос ей можно было дать лет сорок. На ней было платье цвета морской волны с хомутообразным воротником и вид у неё был серьёзный.

– Если ты не доедаешь сандвич, – сказал я Филлис, – то передай его сюда. – Я злился на неё за то, что она представляла себе страдания Сьюзен с искренней жалостью школьниц с ярко-красочными цветочками. Я сильно подозревал, что она уже начала тащиться от своего брака с членом скандальной семьи. Мне ещё предстояло с этим разобраться.

– Знаете ли, – продолжал Дуберстейн, – я бы недооценил уровень вашего интеллекта, если бы не признал, что это дело весьма серьёзно. Работы здесь хоть отбавляй. Но при этом девочка обладает огромными ресурсами. Это ведь у неё не первый провал.

– Ты что, полила его кетчупом?

– Что? – отзывается Филлис.

– Ты полила кетчупом клубный сандвич.

Филлис смотрит на меня несчастливо. Она ещё тщится надеждой, что когда-нибудь станет своей, если не мужу, то хотя бы свёкрам. Моя мачеха, Лиз, ей сочувствует. – А что не так с кетчупом? – говорит она.

– Мы здесь с ней все порешаем, – говорит Дуберстейн моему отчиму, – а потом сможем приступить к работе.

– Фу!

– Что такое, Дэн? – недоумевает отчим, сидящий рядом со мной.

– Кетчупом на клубный сандвич. Фу!

– Может, хочешь что-то другое? Давай закажем.

– Нет, спасибо, пап. Мне всё равно придётся сидеть здесь и слушать эту голимую пургу насчет моей сестры.

Эта реплика всего на несколько вольт, но этого достаточно для замыкания. Проблема всей нашей семьи Айзексонов, как и каждого её члена, в том, что мы – непокладистые люди. Увы, эта проблема весьма насущна. Что же до моих приёмных родителей, Луинов, то я, конечно, люблю их, но в этой чрезвычайной ситуации они поставили на Дуберстейна. Для них он – свой. Бог знает, откуда он изначально взялся, я уж забыл эти обстоятельства, но для меня он всего лишь один из тысяч незваных гостей в наших с сестрой жизнях – один из тысяч этих проводников, комментаторов, консультантов, печальников и хозяев своих мнений.

– Дэниел, надеюсь, ты готов извиниться, – говорит моя мачеха.

– Что в нас со Сьюзен такого особенного, что позволяет кому-то претендовать на привилегию вообще заводить с нами разговоры? Почему я должен сидеть здесь и слушать этого прохиндея. Кому он нужен?

– Это я позвонил доктору Дуберстейну, поскольку думаю, он нам очень нужен. Думаю, он нужен Сьюзен. И по-моему, ты ведёшь себя не очень красиво.

– Папа …

– Не ожидал от тебя такого.

– Папа, скажи мне …

– Пожалуйста, не повышай голос. Если уж ты заговорил о привилегиях, то хотелось бы знать, кто дал тебе привилегию на сквернословие?

Для супругов Луинов вежливость – это воплощение человечности. Она делает возможным коммуникацию. Отсутствие вежливости их беспокоит, поскольку может означать всё что угодно: от грубости за столом до суицида. Или геноцида. Я не буду сейчас вдаваться в подробности, но это связано с законопослушанием Роберта Луина. Он знает, что закон вреден для разума законопослушных людей, но он озабочен мерами совершенствования закона. Он озабочен тем, чтобы быть нравственным. Как и моя мачеха – беженка, которую в детстве преследовали нацисты по всей Европе. Кто я такой, чтобы претендовать на привилегии, исходя из своих страданий? После всего, что они сделали для меня и при этом ни разу не попрекнули меня этим, почему я так скор на то, чтобы их винить?