А тот не удостаивал их своего взгляда. Даже когда его попросили указать на них, он сделал это только жестом руки, направив её на их стол, но не отрывая глаз от прокурора. Он не смел даже глянуть в их сторону. Пытаясь что-то записать в блокноте, Джейк сломал грифель карандаша. Миндиш продолжал говорить, называя имена и даты, вспоминая беседы с ними. Рошель пристально смотрела на него. Слезы её иссякли. Ярость угасла. Она продолжала смотреть на свидетеля, устремив взгляд на его трибуну, со сложенными на груди руками и неугасимым вниманием. Для неё сейчас было важнее собственной жизни заставить Миндиша признать её присутствие в этом судебном зале. Она жаждала этого, пытаясь выбить из этого жалкого, изможденного типа признание её реального существования. Она могла смириться со своим преследованием, даже смертью, но только не с таким чудовищным заблуждением, которое не позволяло ей понять смысл собственной жизни. Посмотри на меня, скотина! Посмотри! Чтобы я поняла, почему ты это сделал. Ты не смеешь игнорировать меня. Ты должен показать мне хотя бы краешек твоей гнилой трусливой душонки! Слышь ты, казачий мясник! Скотина! Смотри на меня! Я заклинаю тебя, смотри на меня!

В этот момент своих показаний дантист описывал то, как некоторые эскизы хранились в его фотолаборатории, которую он сделал из шкафа в своём кабинете. Эти эскизы были уменьшены в масштабе и нацарапаны на рентгеновских пленках, хранящихся среди папок документации, шлифовальных машинок и гипсовых челюстей. Низенький ассистент Генпрокурора сходил к своему столу и вернулся, держа между большим и указательным пальцами дентальный рентгеноснимок, оформленный в виде слайда.

– Это то, о чем вы говорите?

– Да.

– Пожалуйста, осмотрите его и сообщите суду, что это.

Взяв эту пленку и подняв её к свету, Миндиш даже заулыбался – это смахивало на то, как ведут себя дети – щеки надуваются, а из носа раздается громкое сопение в предвкушении момента раскрытия тайны. Он явно был идиотом. Однако, перед произнесением слов, которые отправили их в могилу, он повернулся и все-таки кинул мимолетный взгляд на Рошель, глянув на какой-то миг в её глаза с той же идиотской, замершей на его лице, улыбкой и абсурдно важным дентальным рентгено-слайдом в своих толстых как брёвна пальцах. В серых поросячьих глазенках этого дантиста она, наконец, нашла то признание, которого от него так ждала. Это было корявым признанием его понимания решающей роли этого момента в исходе как этого судебного процесса, так и всей их жизни, хотя она оцепенела, когда по тону этого сообщения поняла, что он не чувствует себя предателем …

(посмотрим на роман как на совокупность рассуждений. И как же поживает наш палач? Ныне это тихий, уважаемый гражданин, уже на пенсии, который числится даже в телефонной книге Ионкерса)

… отнюдь, он вел себя вовсе не как предатель, молящий о прощении, в нем не было никакой мольбы о прощении. Вместе с тем она не наблюдала в нем ни какой-то осознанной ненависти к ним, позволявшей ему найти оправдание своему предательству их, ни зачарованного взгляда зомби, ни актерского позирования, разыгранного для суда соучастником заговора – ничего подбного. Его взгляд демонстрировал его товарищескую преданность к своему товарищу, верность одного соратника по самоотверженной борьбе к другому соратнику. Дескать, «Я не могу сообщить ничего кроме этого, но на данный момент ты должна понять, что и почему здесь происходит.» В его взгляде отражалась незавидная доля его, одного из двух товарищей, полная ужасной тоски и безнадежной страсти к второму товарищу, а также надежда первого на то, что они оба знают о сексуальной природе этой страсти. И тут вдруг Рошель повернулась, чтобы взглянуть на своего мужа. Эшер, склонившись над столом, неистово что-то писал, а за его плечом словно скульптура, олицетворяющая все бремя людского бытия, сидел её муж Пол, прямой как кол и зажмурившись от муки, которая подняла вверх уголки его рта. Сейчас они все трое, покинув этот судебный зал, перенеслись обратно в тот летний лагерь «Пейн-Лодже». Там в потемках той ежевичной ночи под гомон оркестра скрипачей-сверчков и трубачей-жаб эта троица, Миндиш, Пол и Рошель, вскидывали свои сомкнутые руки и, ныряя сквозь арки своих рук, сплетались замысловатыми, витиеватыми кружевами, восхищая своих собратьев неким народным танцем неземной красы и божественной грации. Её вдруг пронзила потрясающая догадка о том, что Пол вовсе не нуждался в перехвате этого взгляда Миндиша для понимания всей сути событий. Что все то время, пока она ограждала его от своего смертельного предвидения, он также скрывал от неё свое главное предчувствие. И что это осознание, охватившее её в данный момент, было тем же пониманием, которое её муж уже и сам вынашивал в себе и про себя.