На самом же деле она была даже хладнокровнее его. Словно актриса, которая внутренне совсем спокойна, а вот зрители принимают её притворные эмоции близко к сердцу. На какой-то момент я воспринял суть этой ситуации как торжество правосудия порока. Вот что происходит с нами, детьми этог постыдного судилища – наши сердца пускаются в коварство, наши разумы становятся острыми и цепкими как когти. Эта наша хваткость требует ещё и закалки в недрах наших мировоззрениий, поскольку их можно сформировать лишь в огне. Поэтому для нас с Линдой нет ни единой в мире возможности, ради которой мы не использовали бы свои жалкие жизни – любое предательство в отношении наших страданий, любая распродажа по-дешевке нашего наследия. Как бы мне хотелось, чтобы Сьюзен впитала в себя хоть капельку этого наследия! Но увы, ни в едином поступке Сьюзен не было и намека на порочность: каким бы шумным, настойчивым, глупым и даже саморазрушительным ни был любой её поступок, но он всегда был совершенно непорочным. В отличие от этой суки, Линды. Я вдруг вообразил, как трахаю её. Умозрительно я почему-то не сомневался, что она не отказалась бы. Так вот зачем она позвала сюда своего жениха-адвоката – не для защиты её от мифической угрозы моего насилия, а для обеспечения надежности её запланированного избавления от прежней жизни Линды Миндиш. Впрочем она ведь могла бы ненадолго задержаться в ней. Ради всего лишь одного быстрого перепихона, который был бы весьма прелюбопытен своим кровопусканием, кровосмешением, смертью сперматозоидов и яйцеклетки, и стал бы ещё более извращенным, чем любой мыслимый перепихон с моей родной сестрой. Ибо в таких идеально-лживых негодниках с буйным воображением, как мы с Линдой, был такой запас грязной извращенности, на испепеление которого не хватило бы жара даже целого солнца.

Но тут этот момент истек и я увидел, что она так же зациклена на своих семейных принципах, как и мы на своих. Являлись ли эти установки самой Линды, либо она переняла их от своей матери, Сэди? Не были ли они выработаны её родителями за годы их посещений её отца в тюрьме? Разве они не могли сделать этого там? Я вдруг ощутил себя тем, кто предоставит Линде возможность озвучить праведную претензию, которую их семья репетировала пятнадцать лет.

– Итак, Линда, эти ужасные супруги Айзексоны мертвы. Единственный, кого ты можешь опасаться, это – я. Но что я могу сделать? Разоблачить тебя перед твоими друзьями и соседями в округе Ориндж, Калифорния? Но ведь ты переехала сюда не случайно. Твой выбор этого места был очень разумен. Если даже ваше здешнее прикрытие будет запорото, то в округе Ориндж всегда найдется другое место для бывшего коммуниста. Верно? Ведь в конце концов твой папаша помог раскрыть печально известную шпионскую сеть, внеся свою лепту в казнь печально известных Айзексонов, правда?

Линда помрачнела, а её жених-адвокат парировал: – Показания её отца зафиксированы в судебном протоколе.

– Да, конечно. Но всё равно остались вопросы, на которые нужно ответить. – Дэниел немного задумался. – К примеру, ты когда-нибудь обсуждал с ним, почему он согласился на признание своей вины? Ты же адвокат, Дейл. Разве у тебя нет к этому профессионального интереса? Ведь это было одним из самых нашумевших дел.

– Это – наивный вопрос.

– И все-таки, почему он раскололся – потому, что его схватили? А он отмазался тем, что признался и рассказал всю правду? Чтобы исповедаться, что ли? Он это сделал ровно потому, что его застукали, и у него не было иного выбора? Или он сделал это, чтобы спастись, спасти свою жизнь? Мои родители так думали – они думали, что он их подставил ради собственного спасения. Они считали его шпионом. Или притворялись, что так считают. Всё это очень запутанно.

– О чём это ты? – спросила Линда.

– Блин, да я сам не знаю. Я хотел сказать твоему отцу, что считаю его невиновным. Я просто хотел выложить ему это …

Линда и Дейл коротко переглянулись, словно мысль, которую они обдумывали ещё до моего приезда – что я сумасшедший – теперь казалась пророческой. Линда скрестила ноги и оправила юбку. Достав сигарету из коробки на приставном столике, она держала её перед собой одеревеневшими пальцами с присущей курящим дамам манере, пока Дейл доставал свою зажигалку.

– Ты очень меня огорчаешь. – наконец отозвалась она.

– Да, конечно, это трудно признать. Мне и самому это было трудно. Но начнем с той версии, что существовала шпионская сеть и все было точно так, как Селиг показал в суде. Давайте спросим себя, зачем? Ведь никаких иных доказательств этого, кроме его признания, у копов не было и если бы он не раскололся, то не было бы и оснований открывать дело на кого бы то ни было, включая его самого. Мой отец, в смысле, отчим, считает, что Селига прихватило ФБР и что он просто не выдержал их допроса. Ведь они держали его там долгое время, а у них было что-то на него – возможно, каие-то нарушения при оформлении его гражданства. Якобы он был, скажем так, не очень искушенным юридически и не знал, что можно, а чего нельзя делать. Но я с этим не согласен.

– Не согласен?

– Да. А что, если он прекрасно осознал все преимущества этой ситуации. Интерпретациям моего отчима не достает понимания старого Левого движения. Условий быта членов Компартии, оказавшихся в трудном положении в то время. Вот чего не хватает его анализу. К тому же все члены партийной ячейки Бронкса знали, что в их рядах состояла ещё одна семейная пара, которая за несколько лет до этого исчезла из партийной жизни. Вы когда-нибудь слышали об этой паре? Рядовые члены партии часто шептались, что все это случилось потому, что наши семьи и их приятели, были лишь мелкими заурядными членами, а вот эта незаурядная пара перешла на нелегальное положение и занялась шпионажем. Судьба этой пары окутана некой героической тайной. Тебе не известна их фамилия? Может, твой отец когда-нибудь упоминал о них? Неужто он никогда про них и словом не обмолвился?

– Нет, Дэнни.

– Так вот, у этой второй пары также было двое детей и они были примерно в том же возрасте, что и мои родители. Вокруг них возникло множество мифов. О них нельзя было говорить, не приглушив голоса. Никто, конечно, не знал, сколько у них было детей или сколько им было лет, но говорят, что они были ещё довольно молоды, имели детей и жили всего в нескольких кварталах от меня, на Конкорсе.

Задумайся об этом немного. Смотри на меня.

– Это всё? – спрашивает адвокат.

– Так в этом-то вся суть.

Он покачал головой и грустно улыбнулся. – Эта версия, мягко говоря, весьма спекулятивна.

– Верно. Вот почему я и хочу поговорить с Селигом.

– Хватит называть моего отца по имени, – возмутилась Линда.