– У нас здесь есть друзья. У нас есть верные друзья, которые знают ваше настоящее имя. Нам нечего скрывать. Так что не думайте, что вы сможете меня напугать.

– Я всего лишь хочу поговорить с твоим отцом.

– А вот он этого не хочет.

– Раньше ведь я ему нравился.

– Я сейчас повешу трубку. А если вы будете нас ещё беспокоить, я вызову полицию.

– Линда, прояви гуманность. Что плохого в том, чтобы я с ним поговорил?

– Он же больной старик и всё, чего ему надо, это чтобы его оставили в покое. Вы понимаете это?

– Да, конечно. Но ведь я хочу всего лишь нанести вам визит вежливости. Я займу у вас лишь несколько минут.

– Вы, похоже, тронулись умом.

– Линда, пойми, я ведь был ребенком, когда это случилось. Думаешь, я на всю жизнь затаил обиду и жажду отмщения? Я знаю, что это бестолку. К тому же у меня есть свое дело.

– Да ради бога, с такого хиппаря как ты станется. Я уверена, что ты хочешь поквитаться.

– Да, мы все прошли через эти страдания и это было ужасно. Но ведь все это уже в прошлом. Да, никому из нас не забыть этой беды, но ведь до этого мы все были настолько близки, что я испытываю необходимость увидеть всю вашу семью. Неужели это так трудно понять?

Она начала плакать. – Как ты узнал, где мы живем?

– Не помню. Какой-то знакомый сказал мне это давным-давно.

– Кто именно?

– Я даже не помню, кто. Какая разница? Я никому не говорил об этом, даже сестре. Ведь я и не спрашивал его, а он возьми да и скажи мне. В тот момент я даже пожалел об этом. Но понимаешь, Линда, всё ведь меняется. То, что когда-то казалось очевидным, со временем перестаёт быть таковым. Даже в вопросе понимания добра и зла.

– Понимаю. – Опять тишина на линии. Затем она шмыгает носом. – Считаешь, что у тебя есть привилегия на прощение моего отца, ты ведь это хочешь сказать?

– Вовсе нет.

– Все это ничто иное, как высокомерие – наследственное высокомерие семейства Айзексонов, вечно таких надменных и заносчивых …

– Ну, знаешь ли, во-первых, это не так, а во-вторых, я думаю, что телефон – не очень подходящее место для разговора об этом.

– Как ты смеешь нам звонить! Как только ты посмеешь!

На этот раз паузу взял я. Пусть себе думает, что я решил, что облажался. Она зажимает ноздри салфеткой «клинекс», сглатывая слюну, и прислушивается к телефонной линии в ожидании ответа.

– Конечно, есть обиды, разные точки зрения. Как я могу это отрицать? Я даже не знаю, зачем я тебе позвонил. Наверное, я не учел, что мой звонок может тебя шокировать. Прости. Может, мне стоило сначала подумать, а потом звонить. Но приехав сюда, мне вдруг показалось, что это стоит сделать. Мне просто захотелось повидать твоего отца, вот и всё. Как он?

– Ну как он? Прекрасно. Насколько это возможно.

– Слава богу. А твоя мама?

– Прекрасно.

– Рад это слышать. Можем ли мы как-нибудь договориться о встрече? Я буду здесь только до завтра.

– Не знаю.

– Мне придется вернуться на восток. Я ведь приезжал на собеседование по трудоустройству, но похоже, что я им не подойду.

– Ты преподаешь?

– Да. Я только что получил докторскую степень.

– Понятно. Поздравляю.

– Ну, это было непросто.

Я рассмеялся с едкой ноткой самоуничижения, позволяя мысленным образам улетучиться. Джек П. Фейн действительно превзошел все ожидания. – Не морочь голову, – ответил он мне на попытку поблагодарить его и бросил трубку.

В 1949 году, когда русские получили свою атомную бомбу, К. Г. Юнг подбросил три монеты и спросил у И-Цзин, книгу древних китайских пророчеств, как, по её мнению, её примут в Соединенных Штатах. И-Цзин как раз собирались опубликовать в США, и никто здесь, кроме Юнга и нескольких синологов, ничего о ней не знал. И Цзин ответил, что, по его мнению, она будет принята с большим успехом.

Я завершил свой телефонный разговор с Линдой Миндиш с чувством того, что пробудил в ней зачатки триумфа. Я бы объяснил это на таком примере: Ты живешь много лет (по сути, столько, сколько себя помнишь) под беспокойным бременем одной нерешённой проблемы. И тут звонит телефон и ты осознаёшь свою близость к объекту твоего страха. Или иной вариант: предположим, что тот, кого ты уже раз вздрючил, звонит тебе, чтобы попросить тебя вздрючить его опять. В общем, новая жизнь предлагает тебе себя. Тебя возбуждает это мурлыкающее эротическое чувство, которое возникает, когда ты понимаешь, что твой грех все-таки останется безнаказанным.