Нас обеих держали в плену. Пока мир считал меня беглой преступницей, я истекала кровью, голодала, билась в стенах камеры пыток Николаса, пытаясь выбраться живой. А когда полиция наконец сделала свою работу, они нашли то, о чем мы им и говорили – дом, полный женщин, травмированных настолько, что они не могли вспомнить даже собственных имен, не то что опознать мою личность.

Меня всё равно сочли «психически нестабильной», чтобы возвращаться на службу. Но, возможно, они были правы. В их стандарты нормальности я больше не вписываюсь. Может, никогда и не вписывалась.

Бринн также пообещала, что «убьет Джоуи». Фигурально, разумеется. Но Джоуи потерял слишком много крови, и в итоге… это оказалось не просто метафорой. Он умер.

Этот момент сломал что-то во мне навсегда. Я и так уже была разбита, но это... это стало последним ударом, точкой невозврата. Рыдала, как ребенок, абсолютно беспомощная, пока Бринн отчаянно пыталась его реанимировать. И он вернулся.

Даже сейчас задаюсь вопросом… было ли это эгоистично с моей стороны – хотеть его вернуть? Была бы смерть милосерднее, чем груз, который он теперь несет?

Но всё это перестало иметь значение в ту секунду, когда он открыл глаза. Нам не нужны были слова; наше горе говорило за нас.

План сработал. Джоуи официально признали мертвым. Его «тело» так и не нашли, но крови оказалось достаточно, чтобы убедить любого – он не мог выжить.

Он исчез. Прятался в той старой хижине, где мы прятались в самом начале, пока не нашли для него место безопаснее. Это заняло время, но мы справились. В конце концов у нас появилось место, которое мы могли назвать своим.

После этого нас с Бринн отвезли в настоящую больницу. Обеспечили настоящий уход, чистые бинты, нормальную еду. Рука так до конца и не восстановилась. Сжимаю пальцы в кулак и разжимаю. Кожа туго натягивается. Работа за клавиатурой не помогает.

Где-то там, в той стерильной больничной палате, мы договорились помогать таким, как мы. Людям, которых протащили через ад и которые выбрались – окровавленные, но всё еще живые.

С небольшой компенсацией и моими наконец размороженными счетами я ушла прочь от прежней жизни. Ни дома. Ни сувениров на память. Только эхо жизни, которую больше не узнавала. А та, прежняя я? Она не выжила. Умерла вместе со всем, во что раньше верила.

Стук вырывает из мыслей. Бросаю взгляд поверх монитора, когда дверь со скрипом открывается.

Вся моя команда стоит в коридоре и улыбается. Бринн – в самом центре, балансирует торт с подрагивающими свечами. Собираюсь возразить, но кто-то громко прочищает горло – и внезапно они все поют какую-то совершенно безумную, едва узнаваемую версию «С Годовщиной».

Это настолько фальшиво, что удивляюсь, почему еще не полопались лампочки. Будь я еще большей сволочью, предложила бы им прорепетировать. У меня из ушей практически идет кровь.

Когда они наконец замолкают, Бринн ставит торт на мой стол, и пламя свечей пляшет в отблесках монитора.

— Поздравляю! Ты можешь в это поверить? Целый год! — взвизгивает она, глаза сияют искренним восторгом.

Я моргаю, пытаясь переварить услышанное. Год? Не верится.

Двенадцать месяцев назад это место было всего лишь наброском на салфетке, идеей, произнесенной шепотом в больничных палатах и на сеансах у психотерапевтов. А теперь это реально. Кирпич, штукатурка, колючая проволока и люди. Мы открыли убежище. Мы построили что-то священное из обломков.

Из пепла того, что он сделал с нами, мы высекли приют. Место, куда женщины приходят с затравленными глазами и уходят с чем-то, похожим на надежду.

В какие-то дни я до сих пор не могу поверить, что оно наше. Что мы это сделали. Выжили – продержались достаточно долго, чтобы это осуществить. Что мы не истекли кровью в тишине, как многие другие.

И вот мы здесь. Год спустя. Всё еще держимся. Всё еще боремся. Всё еще дышим.

— Загадай желание, — говорит она.

— Это традиция для дней рождения, — качаю головой, усмехаясь.

— Мы нарушили столько правил – одним больше, одним меньше… — ее подмигивание дерзкое, заразительное.

Наклоняюсь вперед и делаю глубокий вдох, готовясь задуть свечи.

Но...

Что-то не так.

Вместо воздуха подступает желчь – горячая, кислотная. Желудок сжимается. Зажимаю рот ладонью, но слишком поздно. Меня выгибает вперед, и рвет прямо на торт.

Это неистово. Грязно. Сцена прямиком из «Экзорциста»6. Люди в ужасе отшатываются. Кто-то ахает. Меня рвет снова, а потом всё прекращается. Тело бьет крупная дрожь.

Голос Бринн доносится откуда-то издалека.

— Твою мать, ты в порядке?

Толпа уже начала редеть, рассасываясь под нервные взгляды и перешептывания. Но мне всё равно. Взгляд прикован к затылку с короткими рыжими волосами. Яркие. Знакомые. Сердце бьется о ребра.

Нет.

Он мертв.

Кресло с грохотом опрокидывается, когда вскакиваю на ноги, и дыхание застревает в горле.

Он должен быть мертв.

Делаю шаг вперед, а затем всё вокруг вращается. В ушах сначала глохнет, потом звенит. Пол несется мне навстречу.

Как он может быть жив? Он что, снова меня чем-то накачал?