Он поднимает блендер.

— Садись на это, детка Энни.

— Ты шутишь.

— Ни капли.

Судя по его взгляду, это не шутка. Это приказ.

Снова взбираюсь на столешницу. Встаю на колени. Мрамор обжигает холодом. Я нависаю над ним в ужасе.

— Садись, — приказывает он, крепко удерживая основание блендера, и ремень всё еще туго зажат в его кулаке.

Я опускаюсь. Медленно. Он растягивает меня так, что всё горит, пульсирует и сладко ноет.

— Ты так хорошо справляешься, — бормочет он, и его ладонь придерживает основание подо мной.

Затем – он его включает.

Ощущение просто ошеломительное.

Он снова помещает мельницу для перца на мой клитор. Это грязно. Абсурдно. Идеально.

— Кончи для меня, детка, — произносит он, и его язык подхватывает этот ритм.

И я кончаю. Ремень натянут. Мельница для перца жужжит. Блендер вибрирует подо мной. Имя Джоуи – единственное слово, которое осталось в моей голове.

Восемь месяцев спустя.

Восемь месяцев спустя.

В тот миг, когда слышу первый крик, по моей щеке скатывается слеза. Мгновенно. Естественно. Реакция настолько чистая, что застает меня врасплох – я никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Этот первозданный звук обволакивает, наполняя стерильную комнату чем-то почти священным. Моя грудь наполняется непонятными эмоциями, будто ребра расширяются, освобождая место для этой любви, на которую я и не подозревал, что способен.

— Прекрасный мальчик, — объявляет акушерка из-за синей ширмы, поднимая его так, чтобы мы увидели.

Он скользкий от крови и той кремовой первородной смазки, но для меня он безупречен. Безумно хочу взять его на руки, ощутить его кожу своей – но прежде чем успеваю потянуться, медсестры подлетают, хлопочут, чистят и делают всё, что им нужно.

— Хотите перерезать пуповину? — спрашивает одна из них, протягивая ножницы.

Я киваю, и слезы уже текут не сдерживаясь. Бросаю взгляд на Энни – ее волосы диким, спутанным ореолом выбиваются из-под шапочки, – и я нежно их приглаживаю, инстинктивно пытаясь успокоить ее, хотя и знаю, что она в этом не нуждается.

Беру ножницы дрожащими пальцами, ожидая, что это будет один быстрый «чик». Но пуповина толстая, упругая – как будто пытаешься перепилить садовый шланг тупым секатором. В конце концов она поддается, и я спешу обратно к Энни. Она тоже плачет, обнимаю ее, заземляя нас обоих.

— А это девочка, — шепчет она.

Перевожу взгляд – и вот она. Наш второй сюрприз. Наша девочка. Та, появление которой мы никак не ожидали. Один ребенок уже был для нас потрясением, но два? Это был совершенно иной уровень хаоса. Энни разразилась чередой ругательств в тот день в кабинете УЗИ, обвиняя узиста в глупой шутке. Она продолжила всё отрицать, даже когда ее живот значительно увеличился к третьему месяцу, даже когда она перестала видеть пальцы на ногах. Даже когда ее таз разошелся, и она оказалась прикованной к постели – опухшая, измученная болью и в бешенстве. Но теперь…

Теперь медсестры кладут обоих в мои руки. Крошечные, копошащиеся, теплые. Два хрупких свертка, которые каким-то образом уже ощущаются так, будто всегда были моими. Чудеса, которых я, как мне казалось, не заслуживал.

Позже, когда я готовлюсь впервые искупать их, Энни лежит, свернувшись калачиком, на больничной койке и восстанавливается. Она бледная, изнуренная, – ее тело разрезали, чтобы доставить это волшебство в мир. Медсестры были святыми. Мне ни разу не пришлось менять подгузник – до этого момента.

Расстегиваю подгузник нашего сына, и у меня внутри все обрывается. Тихий ужас просачивается внутрь, словно тень из-под двери.

Нет. Этого не может быть.

Маленькая, знакомая родинка глядит на меня с внутренней стороны его бедра – точная копия той, что была у Кейдена. Спина деревенеет, и мышцы сводит судорогой, будто я схватился за оголенный провод.

— Джоуи? — голос Энни мягкий, осторожный.

Медленно оборачиваюсь, прижимая к себе нашего мальчика, и слезы теперь обжигают глаза по совершенно иной причине – радость, потрясение… может быть, скорбь. Смешанная боль, в которой я не могу разобраться.

Подхожу к ней, протягивая малыша так, чтобы она могла увидеть.

— Родинка, — выдавливаю, задыхаясь от собственных слов. — У Кейдена была точно такая же.

— И? — она моргает, не понимая. — Возьми нашу девочку, — произносит она, уже протягивая руки к сыну.

Я подчиняюсь – бережно беру нашу дочь и подношу ее ближе.

Энни берет крошечную ручку малышки и ахает, дыхание замирает, когда она подносит пальчики к свету. Ее плечи начинают дрожать.

— Вот, — всхлипывает она, указывая на нежную перепонку между пальчиками. — У Рин была такая же.

Я прищуриваюсь. Маленькая точка, едва заметная.

Мы молча смотрим друг на друга. Ошеломленные. Воздух сгущается от неверия. Это не имеет никакого логического смысла. Но я чувствую это глубоко в своем нутре.