— В этот раз, — шепчет Энни, и голос дрожит, — у них есть настоящий шанс.

Опускаю взгляд на двух новорожденных, устроившихся в наших руках, и странная тяжесть оседает на плечи. Возможно, это те же самые люди – по крайней мере, их души. Не совсем те, кем они были раньше, но достаточно близко. Это новые жизни, близнецы, рожденные в мире, где нет памяти о том, что было прежде. Они не будут любить друг друга так же, как любили в своей прошлой жизни, но что-то связывает их – что-то большее, чем мы сами. Что-то древнее. Вечное.

Грудь щемит от смеси благоговения и трепета.

Круг замкнулся.

Второй шанс.

Момент, где нас больше не преследуют призраки прошлого.

Целую в лоб Рин, а затем – Кейдена.

И впервые с тех пор, как мы их потеряли…

Я позволяю себе поверить, что они вернулись.

Люди склонны думать, что Ад – это огненное пекло, полное дыма и обжигающей боли, где ты навеки о ...

Люди склонны думать, что Ад – это огненное пекло, полное дыма и обжигающей боли, где ты навеки объят пламенем. Ну, типа Ад же.

Они ошибаются.

Я гораздо изобретательнее.

Видите ли, я спроектировал Ад как садистскую художественную галерею – плиточные полы, идеально отполированные, попеременно то ледяные, то обжигающие. Не той жарой, что плавит подошвы ног, – нет, это любительский уровень. Я довел до совершенства лабиринт из плит, которые одаривают каждую душу постоянными, покрытыми волдырями обморожениями. Потому что, поверьте мне, нет большего страдания, чем боль, которая не уходит, заползает в твои кости и зудит под кожей.

Я расчетлив. Умен. Точность – мой фетиш.

Вы правда думаете, что я ловлю кайф, поджигая людей? Прошу вас. Это было забавным лет сто, может, двести. Но в конце концов… это просто костер с лишними криками. Довольно быстро надоело.

Нет, я перешел к более… изобретательным наказаниям.

Беру людей, которые ненавидят друг друга – имею в виду лютую ненависть, – и сплавляю их кожу, пока они не становятся буквально сиамскими близнецами. Один дышит – другой чует. Один ест – другой чувствует вкус. Вечная ненависть в физическом воплощении. Честное слово, думаю, Парень Наверху украл эту концепцию для своих «чудес». Он вечно тырит мои идеи и лепит на них божественный ярлык. По правде, он и есть настоящий злодей.

Это была его идея – отделить «хороших» от «плохих». Угадайте, какая часть мне досталась? Спойлер: битком набитая. Нужно быть монахиней – девственной монахиней, – чтобы пробиться в Рай. Так что я выкручиваюсь как могу.

У меня раскаявшиеся убийцы работают экскурсоводами, а бывшие лидеры сект управляют административной частью. И послушайте – некоторые из них здесь незаслуженно. Я твержу это веками. Должна быть серая зона – место для душ, спаянных травмой. Но он и слышать не хочет.

Поэтому я забираю их. Сломленных. Запутавшихся.

Как Рин. В ту минуту, когда увидел ее дело, я понял – она не моя. Она сопутствующий ущерб. Ее место в серой зоне, и я единственный, кто достаточно великодушен, чтобы дать ей приют.

Пролистывая списки последней партии собранных душ, замечаю два имени, и ухмылка расползается от уха до уха.

Джозеф Джузеппе и Энни Кларк.

— Так-так, — бормочу, полным удовлетворения голосом. — Ни хрена себе.

Рин будет в восторге.

Они с Кейденом – оба из серой зоны. Она страдала. Он… ну, спорный случай, но я не бессердечный. У меня есть моральный компас. Просто он не всегда указывает строго на север. Мне нравится причинять боль – но этично.

Маркусу, например, каждый день перед обедом загоняют ананас в задницу. И, поверьте, он это заслужил. Детали засекречены, но скажем так… поэтическая справедливость.

Николас? Он в бездне. Ни света, ни звука. Только бесконечная чернота. Он даже не осознает, что мертв. Это лучшая часть. Когда он прибыл, я захлопнул врата и сбросил его прямиком в пустоту. Никакой приветственной вечеринки. Никакого тура. Просто тишина.

Я ждал Энни долгие годы.

Щелкаю пальцами – сигнал. Он жжет, как невидимый фитнес-браслет, вплавленный в плоть. Все они это чувствуют. Знают, что это значит.

Первой появляется Рин – ее силуэт проступает сквозь пепел и кости. Она низко склоняет голову.

— Ты звал, Греховный?

— Звал, — отвечаю ледяным тоном. Ничто так не сотрясает душу, как ложная надежда.

Она сглатывает и поднимает взгляд. В глазах страх – хорошо, – но еще и кое-что другое. Надежда, может быть. Ухмыляюсь – оскал из острых зубов и теней. Наверное, пугающе. Я не хотел.

Протягиваю ей пергамент. Ее пальцы дрожат.

Она пробегает глазами по именам. А затем...

— Ну, разумеется, она должна была здесь оказаться. Она назвала ребенка в мою честь.

Она сияет, и это ослепляет. Честно говоря, даже ранит. Я не создан для тепла.