Ее испуганные глаза встречаются с моими. На секунду она успокаивается.

— Прости, — бормочет она. — Ладно, давай зашью тебя.

Пуля прошла навылет, рана чистая. Только повреждение тканей и кровопотеря. И всё равно у меня кружится голова, будто парю где-то вне собственного тела. Определенно нужно переливание. К счастью, здесь есть запас первой отрицательной. Разумеется – Николас парень предусмотрительный. Не хочу думать, скольким людям в моем положении она понадобилась здесь до меня. Неудивительно, что центры крови постоянно призывают людей становиться донорами.

— Ты в порядке? — спрашиваю в тот самый момент, когда она вгоняет иглу в мою плоть. Вспышка боли пронзает кожу, и я стискиваю зубы. Да уж, ни хрена не щекотно.

Она вздрагивает, и это движение уводит иглу вбок.

— Черт. Прости.

— Всё нормально, — цежу сквозь стиснутые зубы. — Эй… можно спросить кое-что странное?

Она замирает.

— Страннее, чем это?

— Ты много помнишь из детства?

Она выглядит сбитой с толку, будто пытается понять, какое это вообще, нахрен, имеет отношение к чему-либо.

— В каком смысле?

— Николас говорил довольно мерзкие вещи. Сказал, что убил вашего кота. Утверждал, что ты хотела порезать его на маленькие кусочки.

Она издает короткий смешок, но в нем нет ни капли веселья.

— Во-первых, это был не наш кот. Соседский. И… я не знаю. Помню только, как однажды он оказался мертв – его нашли на кровати родителей. Я тогда ничего не поняла. И до сих пор не понимаю. Но что-то из того случая намертво засело в памяти.

Она пожимает плечами, взгляд становится отстраненным.

— Может, заблокировала остальные воспоминания. Может, не хотела складывать пазл воедино. Вот оно, настоящее проклятие – не забыть, а помнить всё обрывками. Вспышками. Чувствами. Как кошмар, от которого наполовину просыпаешься, но не можешь стряхнуть. Есть несколько хороших моментов, конечно… но их заглушает всё остальное.

— Так что насчет «порезать на кусочки»?

— Не помню, чтобы такое говорила.

Она делает паузу. Сглатывает.

— Но, честно? Кто знает. Может, и говорила. Хотела бы сказать с уверенностью, что нет, но не могу. И это пугает больше всего.

Ее голос чуть-чуть надламывается.

— Я многое узнала о себе за последнее время. Я убила Тима. И часть меня, блядь, часть меня чувствовала себя так хорошо от этого. Мне это понравилось. И я хочу, чтобы Николас сдох. Мне очень нравится идея убить его самой. Так что если я говорила что-то подобное тогда…

Она качает головой.

— Может… может быть, мы с ним не так уж сильно отличаемся, как хотелось бы.

Тянусь вверх и беру ее лицо в свои ладони. Моя рука всё еще в перевязи, а свежая огнестрельная рана горит, но я терплю. Одно прикосновение к ней – и боль становится далекой, словно принадлежит кому-то другому.

Ее кожа теплая, слегка липкая от пота и крови, но мне плевать.

— Нет. Ты не такая, как он. Он делал это ради удовольствия. Ты – ради выживания. Это не одно и то же.

Она наклоняет голову, изучая меня.

— То есть убийство – это нормально, если есть хорошее оправдание?

— Я говорю вот что: если кто-то пытает людей, убивает ради острых ощущений, разрушает жизни без раскаяния, то да, возможно, такой человек не заслуживает того, чтобы остаться безнаказанным. И если ты тот человек, который этого не допустит… возможно, нечего стыдиться. Ты не причиняла людям боль ради забавы. Ты сделала это, потому что они были чудовищами.

Впервые за всю ночь она по-настоящему улыбается. Не натянуто и не из вежливости. Устало, возможно, но искренне. Наклоняюсь и целую ее. Губы потрескались, дыхание несвежее – но мне абсолютно насрать. Я бы поцеловал ее, даже если бы она была вся в грязи и крови – о, погодите, так и есть, – потому что прямо сейчас мне нужно ее чувствовать. Нужно понять, что мы еще живы.

Когда отстраняюсь, повисает момент, который не хочется прерывать. Но кто-то должен отпустить первым. И я отпускаю.

— Я люблю тебя, Джоуи.

Эти слова настигают без предупреждения. Никакой подготовки. Просто голая правда. Чувствую, как мозг коротит, будто он не поспевает осознать. Жар разливается по груди, вниз по рукам – словно тело не знает, смеяться или плакать.

И вот так, весь тот страх, что хоронил под адреналином и черным юмором, врывается обратно – потому что я тоже ее люблю. И теперь мне есть что терять.

— Я тоже тебя люблю, милая, — говорю и быстро целую ее в губы. — А теперь, пожалуйста, заканчивай зашивать меня. Нам обоим нужно переливание, и быстро. Тебе повезло, что мы не в состоянии двигаться, иначе эта каталка послужила бы совсем другой цели.

Киваю на кандалы, прикрученные к раме, и ее щеки заливает краской.

Последние остатки ее крови приливают к лицу. Последние остатки моей… уходят совсем в другое место.