Когда самые крупные куски убраны, опускаюсь перед ней на колени, вытаскивая осколки из ее ладоней и ступней. Она даже не вздрагивает. Просто смотрит в одну точку. Чертовски крутая девчонка.

Отрезаю полосы от грязного матраса – ткань задубевшая, бог знает от чего, – и перевязываю ими ее руки и ноги. Не идеально, но хоть что-то. Достаточно, чтобы остановить кровь. Достаточно, чтобы двигаться дальше.

Мы идем. Медленно. По земляному туннелю, который тянется, кажется, бесконечно. Каждый шаг отдается эхом. Влажный воздух липнет к коже. Тело вопит при каждом движении, но мы продолжаем идти, переставляя одну ногу за другой. Потому что выбора нет.

Когда наконец добираемся до люка, я толкаю его. Дерево скрипит, а потом с резким треском распахивается.

Холодный воздух касается кожи. Делаю резкий вдох – в нос бьет запах сырой земли и эвкалипта. По позвоночнику пробегает дрожь, предупреждая об опасности.

Бринн вылезает наружу следом за мной.

А потом я вижу это.

Желудок ухает вниз. Сердце подскакивает так дико, что, кажется, сейчас вывалится через задницу.

Дом.

Тот самый дом.

Место, где пытали Рин.

Только теперь он заколочен досками. Вокруг царит мертвая тишина. Старая полицейская лента лениво хлопает на ветру, погребенная пылью и временем.

Мы что, были внутри? Неужели он превратил этот дом в собственный больной, извращенный парк развлечений?

Притащил нас обратно, туда, где начался наш кошмар, потому что именно здесь он хочет его закончить?

С трудом сглатываю ком в горле. Что-то не так.

Тихо. Слишком тихо.

— Она связана? Что это вообще значит? — спрашиваю, и сердце бешено колотится в груди.

— Она связана? Что это вообще значит? — спрашиваю, и сердце бешено колотится в груди.

Пожалуйста, пусть с ней всё будет хорошо. Пожалуйста.

— Это значит ровно то, что я сказал, — произносит Николас таким тоном, будто мы обсуждаем погоду. — Слушай, она скоро будет здесь. Так почему бы нам не оставить прошлое позади и не помириться?

Он протягивает руку, как будто мы просто два кореша, повздорившие в баре.

В ответ гремлю кандалами, всё еще пристегнутыми к каталке. Он смеется – это сухой, скрежещущий звук, от которого у меня холодок бежит по позвоночнику.

— Ах да, вылетело из головы. Если я тебя отстегну, обещаешь не делать глупостей?

Как бы мне ни хотелось пробудить героическую мощь, я разбит. Он скрутит меня за считанные секунды. Не сейчас, Джоуи. Думай головой. Поэтому киваю.

— Обещаю, — произношу абсолютно искренне. Я не сделаю ничего глупого. Буду действовать с холодным расчетом. Подожду… и нанесу удар, когда момент станет идеальным.

— Отлично, — он наклоняется и отстегивает крепления. Мое запястье оказывается на свободе, и я сжимаю и разжимаю пальцы, морщась от того, как в кисть возвращается чувствительность – кровь приливает с резким покалыванием, похожим на крошечные электрические разряды.

Николас откидывается на стуле и снова протягивает руку.

Я пожимаю ее.

Его ладонь мозолистая и холодная – отталкивающая, как и сам человек. Одно рукопожатие, и вот так, просто, всё обнуляется. Карты розданы снова. Мне остается лишь грамотно разыграть свою партию.

— Ну надо же, — Николас лезет в карман. — Датчик движения только что сработал. Значит, она выбралась.

Он вытаскивает телефон и приклеивается взглядом к экрану.

— Хм. Вот уж не ожидал, — брат Энни поворачивает экран так, чтобы я увидел.

С шумом выдыхаю, только сейчас осознав, что всё это время задерживал дыхание.

Это Энни. Рыжие волосы спутались в дикий колтун, лицо в ссадинах и крови. Она выглядит изнуренной, но живой. И она не одна. С ней какая-то девушка.

Она выбрала их обеих.

Ну конечно. Она ни капли не похожа на него.

— Что ж, — произносит Николас с театральным вздохом, — не люблю приносить дурные вести, но всё пошло не по плану. Так что теперь мне придется пойти и убить девчонку. Но я приведу Энни, и мы втроем сядем и мило поболтаем. Ну, знаешь... о том, как жить дальше, и всё такое.

Он со скрежетом отодвигает стул. Встает и отряхивает одежду с таким видом, будто собирается на собеседование, а не на убийство.

— Почему бы девушке тоже не стать частью семьи? — спрашиваю, цепляясь за что угодно, за любую иллюзию влияния, которая у меня, возможно, осталась.

Он посмеивается.

— Не глупи. Она не наша кровь. Она – обуза.

Он уходит, и тяжелая дверь с глухим стуком захлопывается за ним.

Но тут он ошибается. Потому что я тоже обуза.

В ту же секунду, как только звук его шагов затихает, я подтягиваюсь и сажусь прямо. Плечо взрывается дикой болью, а тело пульсирует так, будто меня пережевала и выплюнула фура.

Комната похожа на больничную палату. Чистенько. Стерильно. Слишком безупречно, чтобы чувствовать себя спокойно. Надо отдать психу должное – он умен. Но не настолько, раз снял с меня наручники и решил, что буду сидеть тут и ждать его, как послушный пациент.