Я не понимаю, что, блядь, происходит. Тьма поглощает всё. Мой мир перекашивается, желудок подпрыгивает куда-то к ребрам, и что-то грубое впивается мне в лодыжку – туго, безжалостно, словно пытается рассечь ее пополам. Надо мной раздается глухой скрип. Веревка? Цепи? Не знаю. Где-то справа крики Бринн растворяются в поверхностных судорожных вдохах.

Нужно думать. Быстро. Сосредоточься, Энни – возьми себя в руки и оцени обстановку.

Рукоять ножа скользит в потной ладони. Сжимаю ее крепче, как спасательный трос, потому что это он, блядь, и есть.

— Бринн, ты в порядке? — голос выходит рваным, натянутым, как и все мышцы: кровь приливает к голове, тело раскачивается, а лодыжку жжет огнем.

— Что происходит?! — взвизгивает она. Ее паника пробивает темноту, резко и внезапно, как хлопнувшая дверь в пустом коридоре.

Хотела бы я знать ответ. Но не имею ни малейшего понятия.

Голос Николаса вползает сквозь тьму, отскакивая отовсюду, словно звучит прямо у меня в голове.

— Ты такая же, как я, Энни… и я это докажу. У тебя есть выбор: спасти себя или умереть, пытаясь спасти обеих.

Его голос исчезает.

Затем – свет.

Он мерцает, а затем затапливает комнату, и мне требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть. Глаза щиплет. Всё внутри обрывается.

Помещение состоит из металла и стекла. Стены усеяны шипами – злыми, сверкающими, голодными. Под нами простирается во все стороны стеклянный пол. Мы обе подвешены, как кролики в мясницком холодильнике, за лодыжки, в двух метрах над землей.

— Что он имеет в виду? Что он имеет в виду?! — кричит Бринн, и голос у нее ломается.

Ее прерывает механический скрежет.

Резко кручу головой, осматриваясь – и тут замечаю. Стены. Они движутся. Сдвигаются.

О, блядь.

— Бринн, ты можешь себя развязать? — спрашиваю, пытаясь сохранить голос ровным.

— Я… я… я не знаю! — она извивается, пытаясь дотянуться до лодыжки, и ее раскачивает в процессе. Но она слишком слаба, и ее движения хаотичные, отчаянные. Веревка сейчас всё равно что в километре от досягаемости.

Она умрет здесь. И я тоже. Если только не начну действовать.

Оцениваю расстояние между нами. Примерно такое же, как от нас до пола. Если мы упадем, стекло разобьется. Вероятно, это наш единственный выход. Двери не видно.

Чего Николас не знает – так это того, что у меня всё еще есть нож. И воля спасти ее. Потому что я не ебаный психопат.

— Ладно – новый план. Тебе нужно качнуться ко мне.

— Что?!

Подавляю желание заорать. Я что, неясно, блядь, выразилась?

— Тебе нужно качнуться. Схватиться за меня. А потом я перережу веревки, и мы упадем. Сможешь?

Металлические стены скрежещут вперед – размеренно, как сердцебиение, словно Мрачный Жнец, расхаживающий перед последним ударом.

— Хорошо, — выдыхает она, и начинает раскачиваться. Вперед и назад. Вперед и назад.

Я делаю то же самое. Мышцы стонут от усилия. Веревка вгрызается в лодыжку, сдирая кожу.

Тело Бринн отлетает в сторону – лицо оказывается пугающе близко к шипу. Она вскрикивает. А затем летит ко мне, вытянув руки.

Тянусь навстречу.

Мы сталкиваемся с сильным глухим ударом. Лодыжка горит, как в огне, веревка вгрызается в плоть, но я не отпускаю. Ногти Бринн впиваются в кожу, царапая до крови сквозь рубашку.

— Что теперь? — хнычет она.

Блядь, что мне, мать твою, делать? Думай, Энни. Думай!

Единственный способ выжить – перерезать ее веревку, потом мою. Но она должна отпустить руки… и я не знаю, смогу ли удержать ее одной гребаной рукой.

— Держись крепко.

— Думала, именно это я сейчас и делаю! — взвизгивает она.

— Я не смогу говорить через секунду. Возьму нож в зубы. Тогда мне понадобятся обе руки. Тебе придется отпустить меня, и я взберусь по тебе, чтобы перерезать твою веревку. Как только будет готово – перережу свою. Поняла?

— Ты уверена, что это сработает?

— Есть только один способ узнать, — заставляю голос звучать спокойно. — Всё будет в порядке.

— Ладно…

Стискиваю рукоять ножа в зубах, чувствуя вкус металла и пота и обхватываю Бринн обеими руками. В ту же секунду, как она меня отпускает, мы проседаем вниз из-за смещения веса. Кряхчу, пытаясь ее удержать, но не отпускаю.

Она вскрикивает – лезвие, должно быть, задело ее.

Черт. Извинюсь потом. Если это «потом» наступит.

Продвигаю ладонь вверх по ее бедру – осторожно, так, блядь, осторожно, чтобы не порезать ее, пока сама откидываю голову назад, крепко сжимая лезвие в зубах. Каждое движение заставляет нас раскачиваться, веревки стонут при каждом колебании. Наконец пальцы добираются до лодыжки. Смотрю на нее сверху вниз. Ее лицо бледное и дрожит, но она кивает. Единственное подтверждение, которое мне нужно.

Отпускаю одну руку – всего на долю секунды. Хватаю нож, а затем снова вцепляюсь в веревку, прежде чем инерция успевает унести меня. Теперь никаких колебаний.

Я пилю волокна. Быстрые, рваные движения. Плетение разлохмачивается. Нити лопаются одно за другим, пока внезапно веревка не сдается.