— Серьезней, чем пятно, которое никогда не отстирывается, — говорит он, подмигивая.

Кровь. Вот что он имеет в виду. Ну конечно. Всё в этом человеке запредельно больное.

Попробую зайти с другой стороны.

— Ладно. И почему же всё это – ошибка?

Его лицо озаряется ухмылкой, но этот оскал неправильный – слишком резкий, слишком отполированный, будто отрепетированный перед зеркалом. В его глазах мелькает что-то более холодное, чем жестокость. Убежденность. Он реально верит в свою хрень.

— Рад, что ты спросил, — говорит он, словно я предоставил ему слово для лекции TED5.

Он слегка подается вперед, упираясь локтями в колени.

— Всё, что я делал, Джоуи, было ради Энни. Ты должен это понять. Я не хотел, чтобы она страдала. Этого никогда не было в моих планах. Но, разумеется, по пути не обойтись без сопутствующих потерь. Сначала думал… если ее лучшей подруги не станет, она будет больше зависеть от меня. Станет более сфокусированной. Я не ожидал такой... бурной эмоциональной реакции. Честное слово, встать на сторону какой-то девчонки, которая приносила один лишь хаос? Предпочесть ее собственной семье? Думал, когда у неё появится свободное пространство, она увидит всё в ясном свете. Всё это… всё это должно было просто разбудить ее. Заставить увидеть, что реально. Что имеет значение. Меня.

Я молчу. Ему поощрение не нужно.

— В детстве меня не просто забыли – меня стерли. Родители об этом позаботились. Отослали подальше, подписали бумаги, закрыли за мной дверь. Но Энни они оставили. Свою идеальную маленькую девочку. Я лежал без сна ночами и гадал, почему ее оставили, а меня – вышвырнули. Но штука в том, что я любил ее. Даже тогда. Она была моей – моя кровь. Моя младшая сестренка.

Он проводит рукой по лицу, затем продолжает уже тише.

— Я не хотел ее разрушать. Хотел, чтобы она прозрела. Вспомнила, кто она на самом деле. До того, как они превратили ее во что-то мягкое и слабое.

Он поднимает глаза, и теперь они блестят ярче – словно это та часть, в которую он верит по-настоящему.

— Энни никогда не была мягкой, Джоуи. Когда мы были маленькими, мы были заодно. Однажды я… я убил нашего кота. Оставил его на родительской кровати. И Энни… она не заплакала. Она не убежала. Она посмотрела на меня и сказала: «Давай порежем его на маленькие кусочки». Ей было два года, и она сказала это так, будто речь о пустяке.

Смотрю на него, пытаясь считать между строк, пытаясь отделить извращенную правду от бреда.

— Она этого, конечно, не помнит, — добавляет он почти с нежностью. — Они вытравили это из нее. Но я помню. И знаю, что видел в тот день в ее глазах. Она точно такая же, как я. Просто пока не понимает.

Нет. Не скажу ему, что она убила Тима. Это только подпитает его безумие.

Он откидывается на стуле, вздыхая так, будто несет на плечах всю тяжесть мира.

— Знаю, что действовал неправильно. Я наделал ошибок, серьезных ошибок. Но теперь пытаюсь всё исправить. Пытаюсь снова собрать нас всех вместе – меня, Энни… тебя.

Он неопределенно жестикулирует между нами.

— Ты ее любишь. Знаю, что любишь. Поэтому я и привел тебя сюда. Ей нужно выбрать. Не между добром и злом, а между ложью и правдой. Между той версией себя, которую вылепили они… и той, что погребена. Я просто даю ей возможность вспомнить. Вернуться домой.

Он склоняет голову набок и смотрит на меня с таким видом, словно гордится этой извращенной логикой, которую сам сшил по кускам.

— Скоро ей придется сделать выбор – спасти себя или спасти невинного. И когда она выберет себя… она поймет. Мы одинаковы. Всё, чего когда-либо хотел, – это вернуть свою семью.

Я не отвожу глаз. Мне следовало бы прийти в ужас… но это не так. Не совсем.

Потому что она была такой маленькой. Двухлетнему ребенку можно внушить что угодно. Они будут повторять твои слова, копировать твой тон – но они всего лишь дети. Мягкая глина. Он мог всё это выдумать, вложить себе в память, или, может, этого вообще никогда не было.

Так или иначе, я не куплюсь. Энни не такая, как он.

Но это не мешает тревожности разрастаться у меня в животе.

Потому что теперь я не могу перестать думать… а что, если она не выберет себя?

— Где она?

Он кладет руку на мою ногу. Я вздрагиваю, но он не убирает.

— Она… скажем так, немного связана в данный момент, — посмеивается он.

Нож едва не выскальзывает из рук, когда меня рывком переворачивает вверх ногами. Вопль царапает ...

Нож едва не выскальзывает из рук, когда меня рывком переворачивает вверх ногами. Вопль царапает горло, пытаясь вырваться, но резкий рывок напрочь вышибает воздух из легких. То, что вырывается наружу лишь жалкое подобие звука, сдавленный хрип, будто горло стиснули.