Он кукловод этого безумия.

И он за это заплатит.

— Кто они? — спрашивает Бринн, не отрывая взгляда от фотографий.

Я знаю, о чем она на самом деле спрашивает.

— Девушка… — тяжело сглатываю. — Это Рин. Она была моей лучшей подругой. Николас убил ее, — голос срывается. — А мужчина – Кейден. Она любила его. Николас убил и его тоже.

Повисшая после этих слов тишина становится такой тяжелой и вязкой, что можно задохнуться.

Заставляю себя продолжить.

— Это я. И Джоуи, — говорю, указывая на снимок, где он тащит меня, как трофей.

— Это тот мужчина, что связал меня в ванной.

— Мне жаль. Мы… мы думали, что все в том доме были частью больной империи, которую выстроил Николас.

— Нет. Он… м-м… он…

— Тебе не обязательно говорить, — мягко перебиваю. — Я видела, на что он способен. Он творил ужасные вещи с женщинами. Когда мы выберемся отсюда... если захочешь поговорить, – я выслушаю.

Беру ее за руку – ту, что не придерживает импровизированное платье из газеты, – и мягко сжимаю.

— Теперь мы в этом вместе.

И я, блядь, говорю это искренне.

Потому что однажды уже ушла – бросила ту, кому нужна была больше всего… и она погибла.

Эта вина выскребла во мне пустоты, которые уже никогда не заполнить.

Так что нет – я не сбегу. Не в этот раз.

Даже если эта девушка – незнакомка, даже если это будет стоить мне всего, – я останусь.

Потому что не повторю одну и ту же ошибку дважды.

Не подведу и ее тоже.

На губах Бринн появляется слабая улыбка – в ней проскальзывает что-то почти человеческое, – и я продолжаю держать ее, пока мы идем через всю комнату.

На этот раз смотрю только вперед. Не доставлю Николасу удовольствия снова наблюдать, как я ломаюсь.

Позади нас лампы гаснут одна за другой, поглощая воспоминания во тьме.

Впереди загорается новый свет.

Рядом с дверью стоит манекен.

Резко останавливаюсь.

Он одет в перепачканную кровью одежду. Из живота торчит нож – как гротескное украшение. Но это не просто какая-то одежда.

Это вещи Рин. Те самые джинсы, та самая рубашка, что были на ней в ночь ее смерти.

Сердце тяжело бьется о ребра. Дыхание перехватывает, пальцы покалывает.

А затем – холод. Ощущение на плече, словно лед тает на коже.

Оборачиваюсь, ожидая увидеть, что это прикоснулась Бринн, – но она стоит на шаг позади, прижав к себе руки.

Снова перевожу взгляд на манекен.

Не раздумывая, хватаю джинсы и стягиваю их с жестких ног. Пластик сопротивляется, но я силой срываю их и передаю Бринн, всё еще избегая ее взгляда.

Газета, которую она держала, порхает на пол, забытая.

Моя рука сжимает рукоять ножа. Она теплая от света, липкая от какой-то субстанции, о которой даже думать не хочу.

Я тяну. Лезвие высвобождается, и дверь со скрипом открывается, издав звук, похожий на тяжелый выдох.

Инстинктивно вскидываю нож – но дверной проем пуст.

Никого. Только черная пустота и очередная гудящая лампа впереди.

Стаскиваю рубашку с манекена и протягиваю Бринн.

Она медленно застегивает пуговицы, стоя теперь уже рядом со мной.

— Это какая-то квест-комната, — говорит она.

В голове щелкает. Она права.

Нож активировал дверной механизм.

Значит, это игра.

Лабиринт.

Испытание.

— Блядь, — бормочу я. — Надеюсь, здесь есть выход…

Переступаю порог...

И замираю.

Что-то не так.

Я так и знала. В этой комнате всё неправильно. Лампы вспыхивают одна за другой – слишком ярко, с ...

Я так и знала. В этой комнате всё неправильно. Лампы вспыхивают одна за другой – слишком ярко, слишком резко. Вскидываю ладонь, заслоняя глаза, и щурюсь от слепящего света. Бринн делает то же самое, ее брови напряженно сдвинуты.

Куда бы ни посмотрела – налево, направо, за спину, – на меня смотрит собственное лицо. Мои отражения, размноженные и искаженные. Но что-то не сходится. Бринн нет ни в одном из них.

Она не может быть плодом моего воображения. Или призраком. Верно?

Кошусь на нее. Она прячется за мной, плечи сгорблены, ключицы заострены так, будто вот-вот проткнут кожу. Часть меня хочет протянуть руку, прикоснуться к ней – просто чтобы убедиться, что она настоящая. Но прежде, чем успеваю это сделать, она заговаривает.

— Ну, это странно. Почему меня не видно?

Она подходит ближе к зеркалу и машет руками, будто пытаясь поймать свое отражение. Делаю то же самое – но ни одно из зеркал не повторяет моих движений.

Это полный бред.

Каждое зеркало будто хранит собственное воспоминание обо мне, живет своей жизнью. Одно показывает, как я обнимаю Рин. Грудь сжимается тисками. Хочется шагнуть прямо туда и никогда ее не отпускать. Другое показывает меня сгорбленной над столом на старой работе, тупо уставившись в монитор. От этого зрелища мурашки бегут по коже.