— Мне это не нравится, — бормочу я. — Давай просто пойдем дальше.

Делаю шаг и врезаюсь в зеркало. В нем я – подросток в школьной форме, склонившаяся над учебниками. Лабиринт из воспоминаний – вот что это. Буквально зеркальный лабиринт, заполненный призраками той, кем когда-то была.

— Это займет целую вечность, — шепчу.

— У меня идея, — говорит Бринн. — Возьми меня за руку.

Она протягивает левую руку. Прежде чем взять ее, засовываю нож в задний карман джинсов. Холодный металл целует поясницу. Заставляю себя не обращать на это внимание. Мне нужны обе руки свободными, а расставаться с оружием я не готова. Беру Бринн за руку. Ее пальцы прохладные, твердые. Настоящие. Уже кое-что.

— А теперь вытяни другую руку. Если этот коридор повторяет форму предыдущего, мы должны дотянуться до боковой стены.

Я делаю, как она говорит, и она оказывается права. Наши пальцы задевают зеркальную поверхность, подтверждая наличие стен. Я зажмуриваюсь. Не выдержу еще одного шага, пока на меня пялится собственное прошлое.

Мы движемся медленно. Стекло трется о кончики пальцев – где-то шероховатое, где-то гладкое. Путь не кажется прямым. Не угадать, что за извращенный дизайн у этого лабиринта, но если бы не ориентировались на ощупь, мы бы уже давно заблудились.

— Стой, — внезапно произносит Бринн.

Я замираю. Открываю один глаз, затем второй. Прямо передо мной отражение улыбается.

Это было бы не так жутко, если не нож в руке.

Голос Николаса разрезает воздух – вкрадчивый и ядовитый.

— Ты притворяешься хорошей. Но я вижу тебя насквозь.

— Не слушай его, — быстро говорит Бринн и тянет за собой. — Давай повернем назад. Может, мы что-то пропустили. Ты ведь шла с закрытыми глазами.

Я не двигаюсь. Не могу. Взгляд приклеен к изображению перед собой.

Мое отражение шагает ближе к телу, что скорчилось на полу. Мне следовало бы отвернуться – но я этого не делаю. Потому что глубоко внутри, в какой-то темной части меня, помню, каково это было с Тимом. И что хуже – эта часть меня хочет сделать это снова. С Николасом.

В зеркале я вонзаю лезвие в плоть – снова и снова. Кровь разбрызгивается по стеклу, заливая его красным. Она стекает медленно, словно густая краска по холсту.

Когда стекло наконец очищается, рядом со мной стоит Николас. Он держит меня за руку – ту самую, что сжимает нож.

Его голос звучит снова – тише. Ближе.

— Мы одинаковые. Одной крови. Ты тоже это чувствуешь, правда, Энни?

И я чувствую.

Ненавижу себя за это, – но ярость здесь, она кипит прямо под поверхностью. Мой живот скручивает. Ненавижу ложь. Ненавижу то, что Николас манипулировал всем. Ненавижу, что столько людей пострадало. Всё тело дрожит.

Бринн замечает это. Она отпускает меня и делает шаг назад.

— Я не ты! — кричу. Мой голос срывается.

Замахиваюсь и со всей силы бью кулаком в зеркало. Паутина трещин взрывается из точки удара. Боль прожигает костяшки – острая и обжигающая.

Бринн ахает.

— Энни…

Я бью снова. Новые трещины расползаются в стороны. Кулак кровоточит, осколки глубоко засели в коже. Бью еще раз – и зеркало наконец разлетается. Острые куски дождем осыпаются к моим ногам.

За разбитым стеклом появляется дверной проем.

Наконец-то.

Кровь стекает по пальцам – липкая и теплая. Жжет адски.

— О боже, ты в порядке? — Бринн хватает мое запястье, осматривая повреждения. — Черт, там стекло под кожей. Надо его вытащить…

Я высвобождаю руку.

— Потом. Просто давай выбираться отсюда.

Она молча кивает.

Мы переступаем порог вместе.

Боль в руке меркнет, вытесненная чем-то более тяжелым. Глубокая, тягучая тоска распускается в груди.

Потому что в центре этой комнаты, неподвижно лежащий на каталке…

Джоуи.

И он не дышит.

Белый свет ослепляет. Но боли нет. Только тишина. Свет начинает угасать… а вместе с ним и мысли ...

Белый свет ослепляет. Но боли нет. Только тишина. Свет начинает угасать… а вместе с ним и мысли об Энни. И тогда я понимаю – это конец.

Мои ноги превратились в желе. Не просто подкашиваются – они абсолютно бесполезны, будто кто-то в ...

Мои ноги превратились в желе. Не просто подкашиваются – они абсолютно бесполезны, будто кто-то выдернул из них кости и залил внутрь теплый заварной крем. Колени дрожат, а сердце колотится так, словно пытается проломить себе путь сквозь ребра.

Почему все, кто мне небезразличен, в итоге умирают?