Это имя бьет, словно удар под дых. Слеза застывает в уголке глаза. Обычное слово не должно так на меня влиять… но это не просто имя – оно слишком созвучное, слишком похожее, чтобы оказаться случайностью. Воздух становится холоднее, и по рукам пробегают мурашки. Сглатываю ком в горле, и робкая улыбка трогает мои губы, вытесняя слезы. Ветерок скользит по затылку – но окон здесь нет.

Рин здесь.

Она со мной.

Я это чувствую.

Мне так жаль. Жаль, что не осталась с тобой.

Медленно выдыхаю и выдавливаю из себя слабую утешающую улыбку.

— Привет, Бринн. Всё хорошо. Мы найдем, чем тебя прикрыть – одеяло, занавеску, что угодно, что удастся раскопать. Но сначала нужно, чтобы ты забралась мне на спину, ладно?

Она кивает. Совсем чуть-чуть, но хоть что-то.

— Хорошо. А теперь давай убираться отсюда к чертовой матери.

Разворачиваюсь, подставляя ей спину, всё еще на корточках. Ее холодные руки обвивают шею – поначалу неуверенно. Потом она закидывает одну ногу вокруг талии, подхватываю ее под бедра и приподнимаюсь, пока она обхватывает меня второй.

Она легкая как перышко. Хрупкая. Словно фарфор с мелкими трещинами – одно неверное движение, и она рассыплется вдребезги.

— Я держу тебя, — говорю, перехватывая ее поудобнее. — Не отпускай.

— Не отпущу.

Ее дыхание тепло касается моего уха, и на миг я возвращаюсь в свою гостиную – Рин, закутанная в одеяло, с пустыми глазами и дрожащим телом.

Кажется, это было в прошлой жизни.

Делаю один осторожный шаг, и стекло стонет подо мной. Бринн сжимает руки, пережимая горло.

— Не так сильно, — сиплю с сухим смешком.

— Прости! Мне так жаль!

— Всё в порядке, — голос смягчается. — Мы почти у цели.

Каждый шаг – марафон. Ботинки перемалывают осколки, и каждый хруст раздается, как выстрел в тишине. Время растягивается – густое и неумолимое, – пока наконец я не добираюсь до выхода. Толкаю дверь лбом и переступаю в соседнюю комнату.

Пол здесь пустой – хвала богам, на нем нет стекла. Осторожно опускаю Бринн, и мои колени грозят подогнуться. Она цепляется за меня еще секунду, а потом отпускает.

Выпрямляюсь, разминая шею… а затем оглядываюсь по сторонам.

Делаю вдох – и замираю.

Стены полностью оклеены – каждый свободный сантиметр, – старыми газетами. Пожелтевшие страницы, загибающиеся по углам. Какие-то порваны. Другие склеены обратно скотчем. Выцветшие чернила. Жирные заголовки. Знакомые имена.

В груди всё сжимается.

Я подхожу ближе.

И тогда вижу это.

Слезы льются сами собой – беззвучные, неудержимые…

Провожу рукой по стене, и старые газеты с сухим шелестом крошатся под моими пальцами. Они слегка ...

Провожу рукой по стене, и старые газеты с сухим шелестом крошатся под моими пальцами. Они слегка осыпаются, и выцветшая типографская краска оставляет бледные следы на коже. Комната снова без окон – никакого вида, никакого солнца, никакого чувства времени. Только эти чертовы флуоресцентные лампы на потолке, зажигающиеся одна за другой с каждым нашим шагом, излучая стерильный свет и тихий гул, как предупреждение.

Взгляд цепляется за один из заголовков. Это та самая газета, которую читала в хижине. Пальцы дрожат, пока я срываю ее со стены и протягиваю Бринн. Не лучший вариант… но хоть что-то. Клочок достоинства из чернил и бумаги.

Мои глаза сканируют остальное. Дикие, мрачные теории – которых раньше не видела, и мне наплевать на них. Всё это ложь, просто отвлечение.

Внезапно раздается голос – глубокий, режущий, как лезвие сквозь кость.

— Ты всегда выходишь сухой из воды, Энни. Всегда выживаешь. Но какой ценой?

Я замираю. Николас.

В горле мгновенно пересыхает. Комната длинная и узкая, и по мере того как мы продвигаемся вглубь, газетные вырезки на стенах постепенно редеют, уступая место большим распечатанным фотографиям. И каждый снимок пугающе знаком.

Вот я – брыкаюсь и кричу, пока Джоуи тащит меня прочь.

Рин, заходящая в тот склад с Кейденом.

Их обнаженные тела, залитые кровью, переплетенные, как выброшенные тряпичные куклы.

Резко отворачиваю голову, не в силах на это смотреть, но лишь натыкаюсь на новые кадры, приклеенные к стенам. Я. Она. Мы.

Фотографии, где мы едим пиццу – жирные пальцы, застывший в кадре смех с набитым ртом.

Рин на работе, брови сосредоточенно сдвинуты.

Я в день вручения диплома.

И снова я – стою на похоронах родителей, с окаменевшим лицом.

— Что это всё значит? — голос Бринн срывается на панический визг. Газета, которую она прижимает, едва прикрывает ее.

— Больная попытка Николаса вести психологическую войну, полагаю.

Именно так оно и есть. Ловушка для чувства вины.

Он хочет заставить поверить, что это моя вина. Что не оставь я ее тогда, ничего бы не случилось.

Но Рин сделала свой выбор.

Как бы ни было тошно признавать это – она сама шагнула в тот кошмар. Я умоляла ее уйти, но она не слушала. Она была безрассудна… возможно, гналась за какой-то извращенной фантазией, которая в итоге убила их обоих.

Во мне кипит ярость, но вся она направлена на Николаса.

Это он всё спланировал.