— Оправдают? — фыркает он. — Энни, вы оба всё равно сядете в тюрьму.

Моя голова дергается назад, словно от пощечины. Я бы опрокинулась, если бы стул не удерживал в вертикальном положении.

— О чем ты говоришь? Мир узнает, что мы не преступники!

— Но вы и есть преступники, — говорит он тихо. — Джоуи дезертировал, а ты, последовав за ним, стала пособницей беглеца.

— Нет… — слово срывается с губ как молитва. — Я смогу всё объяснить. Заставить их понять.

— Мне жаль. Победителей здесь нет.

Он поднимает картонную коробку и ставит ее на колени. Она старая, с обтрепанными углами, крышка покорежена, будто ее десятки раз мочили и сушили. Джетт перебирает ворох документов, затем вытаскивает один лист и протягивает мне.

— Что это? — спрашиваю, и голос напряжен.

— Документы об усыновлении.

— И что? — огрызаюсь, не скрывая безразличия. С какой стати мне сейчас об этом думать?

— Твои родители это подписали, — говорит он.

Я хмурюсь.

— В каком смысле?

— Они отдали Николаса, когда ему было пять. Тебе, должно быть, было два.

Детали пазла не столько сходятся, сколько со скрежетом вбиваются друг в друга. Вот почему я его не помню.

— Так ему и надо. Он псих.

— С этим не поспоришь, — бормочет Джетт, — но Николас хочет, чтобы ты поняла – почему.

— Поняла что? Что он безумец, которому место в палате с мягкими стенами?

Джетт почти смеется, но тут же мрачнеет. Он вытаскивает номерной знак – гнутый, потертый, со ржавыми царапинами. Осознание бьет меня кулаком.

Он с места аварии. С машины моих родителей.

— Он хочет, чтобы ты узнала, почему он убил ваших родителей.

Во рту пересыхает. Холодная волна накрывает меня, тошнота скручивается в животе.

— Это был… это был несчастный случай.

Джетт смотрит в пол, потом снова на меня.

— Нет.

Кровь стынет в жилах.

— Так что же… четыре года назад, ни с того ни с сего, он просто решил… «нечем сегодня заняться. Убью-ка я своих родителей!». И что дальше? Подстроил аварию? Потому что они его отдали?

— Именно так.

— У них, должно быть, были причины, — рычу. — Веские. А он безумен. Что… он думает, я прощу его? Что мы станем одной большой счастливой гребаной семьей?

Джетт пожимает плечами.

— Я убью его, — произношу, отчаянно дергаясь в веревках, стул подо мной скрипит и угрожающе наклоняется. — Выпусти меня отсюда!

— В этом болоте есть люди, которые на это не подписывались, Энни, — говорит он. — Джоуи напал на девушку – невинную. Одну из тех, над кем издевался Николас. Ей нужна помощь. Им всем. Ты можешь помочь им.

— А кто поможет мне? — голос звучит сломлено. — Джоуи?

— Возможно, тебе удастся заключить сделку. Но никто отсюда не выберется, если Николас узнает. Ты должна ему подыграть.

Я издаю смешок. Это не радость – это изнеможение, отчаяние и ярость. Всё вскипает, как лава, – обжигающе и горько. Меня тошнит от игр, от манипуляций. Тошнит от справедливости, которая вечно ускользает, как мишень, до которой не дотянуться.

— Пожалуйста, Энни…

Дверь со скрипом открывается. Голова Джетта дергается к лестнице. Моя тоже.

Я вижу их. Ботинки. Те самые блядские ботинки, что видела перед тем, как потерять сознание. Черные. Тяжелые. Хищные. Такие носят люди, которые не бегают – они охотятся.

Каждый шаг – медленный, расчетливый ритм. Брюки от костюма. Черная рубашка. Лицо в тени, но волосы – яркие, адски-рыжие – горят, как пламя, в тусклом свете.

Николас.

Он спускается с последней ступеньки с усмешкой, от которой сочится самодовольство.

— Здравствуй, сестренка.

Я не моргаю. Смотрю так пристально, что глазам больно. Представляю, как размозжу его череп голыми руками. Или из пистолета, в упор. Ножом – медленно и со вкусом. Тысяча смертей, и ни одна не будет достаточно хороша. Улыбаюсь этой мысли – лишь уголком губ.

Он прогоняет Джетта со стула рядом со мной. Тот безропотно подчиняется. Трус.

— Рад снова тебя видеть, — говорит Николас, кладя руку на мое колено.

Резко дергаюсь в сторону.

— Я не сделаю тебе больно. Обещаю.

— Ты уже сделал, — выплевываю я. — Ты убил мою лучшую подругу.

— Она убила себя сама, — тон до безумия спокоен. — Ты не можешь винить в этом меня. Она держала пистолет. Она спустила курок.

— Ты довел ее до этого. Ты насиловал ее.

Он пожимает плечами.

— Если тебе так угодно считать.

— Потому что это правда! Ты заставил меня смотреть…

Он бьет меня по лицу.

Голова отлетает вбок, волосы хлещут по лицу. Жгучая боль горячим пятном расцветает на щеке, но я смеюсь – медленный, больной смех, который перерастает в почти маниакальный.

— Кажется, ты говорил, что не сделаешь больно, братец, — плюю я.

Он толкает меня. Стул опрокидывается и с грохотом валится на бок.