Дверь вверху снова распахивается, и дыхание перехватывает. Пожалуйста, Господи. Пожалуйста, пусть это будет Джоуи. Пусть он придет и разорвет этого ублюдка на куски.

Но это не он.

На верхней ступеньке стоит женщина. Светлые волосы рассыпаны по плечам. Она вся дрожит, обеими руками сжимая кухонный нож.

— Что это у нас тут, красавица? — дразнит Николас сладким, как сироп, голосом.

Ее тело ходит ходуном, пока она спускается, выставив нож перед собой.

Ужас сворачивается кольцами в моем животе. Она слишком хрупкая. Слишком напугана. Она себя угробит.

— Ты сказал… Ты сказал, нужно только выманить его. Что никто не пострадает… — голос дрожит.

— Я соврал.

Он делает выпад.

Нож вырван из ее рук прежде, чем она успевает среагировать. Она отшатывается, ужас вспыхивает на лице.

— Знаешь, — произносит Николас, поигрывая лезвием, — эффективнее держать его в одной руке. Главное – уверенность. И если уж наставляешь его на кого-то, — он делает резкие выпады ножом в ее сторону, впечатывая каждое слово, как удар, — нужно доводить дело до конца.

Он делает рывок.

Она кричит – звонко, пронзительно, разрывая барабанные перепонки. Но крик обрывается.

Лезвие исчезает... в теле Джетта.

Я даже не видела, как он двинулся.

Он бросился между ними.

Николас замирает, тяжело дыша. Джетт оседает на пол. Кровь пропитывает его рубашку. Рукоять торчит из живота.

— Ах ты, крыса! — орет Николас и пинает его. От удара лезвие входит еще глубже.

Джетт не двигается.

Его больше нет.

Вся надежда умирает вместе с ним.

Николас разворачивается и вытаскивает какую-то тряпку из кармана.

Нет.

Он зажимает тряпкой рот женщине. Ее крики затихают, превращаясь в приглушенные всхлипы.

Затем он поворачивается ко мне.

— Вы все такие, блядь, неблагодарные, — рычит он. — Я попробовал по-хорошему. Теперь будем по-плохому.

Я мечусь, кричу, брыкаюсь – но всё бесполезно.

Тряпка впечатывается мне в лицо. Сладкий химический запах врывается в легкие. Тело мгновенно наливается тяжестью.

Края поля зрения темнеют, сворачиваются внутрь, как горящая бумага.

И прямо перед тем, как мир исчезает, – за секунду до того, как пустота проглатывает целиком, – одна мысль перекрикивает все остальные:

Если это было «по-хорошему»… то что, блядь, будет дальше?

Блядь, блядь, блядь – БЛЯДЬ!

Блядь, блядь, блядь – БЛЯДЬ!

Я в ловушке. Капитально и непоправимо влип.

Крики Энни эхом пробиваются сквозь стены – слабые, но пропитанные чистым ужасом. С ней что-то происходит. Что-то страшное. Мне не нужно это видеть, чтобы понимать. Внутренности скручивает от абсолютной, тошнотворной уверенности. Она – единственный якорь в этом кошмаре, последняя нить, что не дает сорваться в пропасть. Я не могу ее потерять.

Собираю остатки сил и поднимаюсь на подкашивающихся ногах. Я вышибу эту гребаную дверь.

Если впечатаюсь в нее достаточно сильно, может быть плечо встанет на место. Или я отключусь от боли и истеку кровью на этом застеленном пленкой полу. Так или иначе, выбора у меня не осталось.

Прижимая к себе больную руку, отступаю на пару шагов, и ступня шаркает по пластику со звуком, подозрительно напоминающим хруст дробленых костей. Упираюсь пятками, как бык перед броском – не для эффекта, а чтобы проверить опору. Меньше всего сейчас нужно поскользнуться на этой окровавленной пленке и пропахать лицом пол, как в дешевой комедии.

Боль простреливает ногу с каждым шагом. Нож, засевший в бедре? Его надо вытащить. Но если выдерну, то точно истеку кровью.

Да и хер с ним.

Бросаюсь вперед, вытягивая из самых недр своего тела последние силы. Их немного – едва заметный шепот былой мощи, – но я отдаю всё. Мышцы вопят от боли, зрение затуманивается, и на секунду кажется, что у меня действительно получится проломить дверь...

Бах.

Удар рикошетит в грудь. Дверь не поддается.

Из легких выбивает весь воздух, и я сползаю вниз – разбитый и сломленный. Шея изогнута под неестественным углом, прижатая к косяку, и боль простреливает вниз по позвоночнику, как оголенный провод. Плечо всё так же висит безвольной плетью – чуда не случилось. Холодный пластиковый пол вжимается в грудь, липкий от крови и пота, и каждый вдох дается так, будто дышу через соломину.

Вставай. Вставай. Вставай, блядь!

Разум умоляет, требует, заклинает, но тело сдается. Боль расползается, тяжелая и всепоглощающая, как мокрый бетон, застывающий на моих конечностях.

Пожалуйста. Пожалуйста, помоги мне.

Даже не знаю, к кому обращаюсь. К Богу? К вселенной? К кому-нибудь, кому угодно. Моя вера – трепещущий огонек свечи, готовый погаснуть, – и всё же продолжаю умолять. Я должен ее спасти. Должен верить, что моя история закончится не так.

Должна быть причина, по которой всё еще жив. Какой-то высший замысел. Знак – просто дайте мне какой-нибудь гребаный...

Щелчок.