Запястья стерты в мясо. Веревки, пропитанные потом и кровью, впиваются всё глубже с каждым вдохом. Я не чувствую пальцев. Не чувствую почти ничего – только пульсацию лезвия, ровную и горячую, словно она бьется в такт с моим сердцем.

Вишу здесь, как разделанная туша: лодыжки связаны, руки над головой, тело выкручено и сочится теплой кровью на пленку внизу. Пальцы ног едва скребут по полу, ровно настолько, чтобы не дать отключиться от боли. Каждое движение вгоняет лезвие глубже в мышцу. В нервы. В меня самого.

Никто не придет.

Спасения ждать не от кого. Чудес не бывает.

Я один.

И поэтому начинаю двигаться.

Не к ножу. Пока нет. Просто создаю движение. Медленно и методично раскачиваю бедрами. Переношу вес с одной стороны на другую. Еще раз. Быстрее.

Веревка над головой скрипит. Слабый звук. Тихий, как шепот.

Старая веревка. Еще более старая балка.

Есть шанс – крошечный, микроскопический, – что трение и инерция сделают то, на что не способна грубая сила.

Я раскачиваюсь.

Взад-вперед. Больной, тошнотворный ритм. Лодыжки горят, плечевые суставы воют от напряжения. Сдерживаю стон и продолжаю движение. Кажется, руки вот-вот вырвет из суставов, но боль – это хорошо. Боль означает, что я еще здесь. Еще сражаюсь.

Но никакая боль не сравнится с мыслью о том, что могу потерять Энни.

Лезвие смещается внутри. Я замираю, и пот змеей ползет по позвоночнику. Один неверный рывок – и оно заденет артерию. Чувствовал там пульсацию – глубокую. Угрожающую.

И всё же… я продолжаю.

Рывок. Трение. Скрип.

Звук становится молитвой. Или проклятием. Неважно. Я шепчу ему в ответ.

— Давай… давай… сдавайся, упрямая ты сволочь…

С балки сыплется щепка.

Дыхание перехватывает. У надежды вкус крови во рту.

Стараюсь сильнее, вкладывая в движения всю ярость и отчаяние. Веревка стонет. В плече раздается хруст – раскаленная добела молния боли бьет в руку.

А затем...

Треск.

Падаю на пол мешком из спутанных конечностей и агонии. Удар вышибает весь воздух из легких. Нож вонзается еще глубже, и вопль, что вырывается из меня, – дикий, нечеловеческий.

Но я внизу.

Свободен.

Почти.

Запястья всё еще связаны, руки безвольными плетями висят вдоль тела, но, по крайней мере больше не болтаюсь под потолком, как марионетка. Перекатываюсь на живот, с трудом волоча себя по скользкому полу. За мной тянется размазанный кровавый след – подпись, выведенная страданием.

Мне нужно что-то острое.

Что угодно.

Зрение плывет. Голова кружится, но в углу, вон там, стоит ржавый стеллаж. Гнутый, зазубренный край.

Боже, благослови разгильдяйство и плохое обслуживание.

Ползу, как что-то издыхающее, и добираюсь до нижней полки трясущимися, связанными руками. Тру лодыжки о металл, взад и вперед. Веревка жжет. Кожа рвется. Неважно, что сдастся первым.

Наверное, надо было сначала заняться запястьями.

Но я уже не в том состоянии, чтобы мыслить здраво. Выживание не бывает опрятным.

Еще минута.

Еще один шепот проклятий.

А затем ...

Треск.

Ноги разъезжаются в стороны – дрожащие, саднящие. Свободные.

Падаю, впечатываясь лбом в пол, липкий от крови и пота. Но это еще не всё.

Выкручиваю торс, завожу руки за спину и загоняю веревки на запястьях под тот же зубчатый край. Неудобно. Ужасно. Но должно сработать.

Я начинаю пилить. Боль вспыхивает в плече – белая, ослепительная. Кожа лопается. Веревка разлохмачивается.

Стискиваю зубы, тру сильнее, быстрее.

Волокна истончаются. Лопаются.

Мои руки разлетаются в стороны.

Я вскрикиваю – на этот раз не от боли, а от чистого, блядь, облегчения.

Перекатываюсь на спину, дыша так, словно только что вынырнул из воды. Запястья кровоточат. Руки ходят ходуном. Но они снова принадлежат мне.

Заставляю себя подняться – наполовину спотыкаясь, наполовину доползая до выхода.

На это уходят все оставшиеся силы.

Тянусь к ручке трясущимися, скользкими от крови руками.

Поворачиваю.

Заперто.

Снаружи.

И откуда-то из-за этой двери…

Я слышу, как кричит Энни.

— Джетт, ты должен мне помочь, — умоляю я. Крики Джоуи эхом отдаются в моем черепе, пробуждая чт ...

— Джетт, ты должен мне помочь, — умоляю я. Крики Джоуи эхом отдаются в моем черепе, пробуждая что-то первобытное, погребенное глубоко в костях. Мне нужно добраться до него – чем бы это ни было, это не просто паника. Это инстинкт.

— Если я развяжу тебя до того, как Николас явится, он меня убьет.

Я замолкаю, и сердце грохочет, как боевой барабан. Если Джетт умрет… тогда всё. Никаких шансов, никакого выхода из этого безумия. Нас навсегда выставят злодеями, чудовищами. Но если мы выживем – если выберемся отсюда живыми, – может быть, только может быть, мир наконец узнает правду. Джоуи сохранит мою тайну, унесет ее с собой в могилу: что я убила Тима. Буду нести это чувство вины, но на свободе.

— Ты прав, — шепчу я. — Если ты умрешь, нас никогда не оправдают.