— Наверху? — давлюсь словами. — Ты хочешь сказать, мы всё еще в свингер-клубе? Помогите! — кричу, и мой голос отскакивает от бетонных стен. — По-мо-ги-те-е-е!

— Это не поможет, — отвечает Джетт, потирая ладони. Они дрожат. — Это была ловушка. Это ненастоящий свингер-клуб, Энни.

Его слова выбивают воздух из моих легких.

— Что? — голос ломается. — Почему, Джетт? — Глаза жжет, и слезы покалывают, как колючки.

Всё, что мы делали, каждый выбор, – лишь ступеньки, ведущие к этому. Марионетки. Ниточки. И всё это время он держал их в своих руках.

— Всё не так, как кажется.

— Все так говорят… прямо перед тем, как всадить нож, — мой голос надломленный, пустой и дрожащий. — Почему?

— Я сначала и сам не знал, — говорит он, и его взгляд мечется, как у провинившегося ребенка. — После похорон полиция меня допрашивала. Специальная оперативная группа. Они подозревали, что я знаю больше, чем говорю. Я же был просто парнем, который развозил пиццу, верно? Что я вообще мог знать?

— А потом со мной связался Джоуи. Сказал найти Тима. Сказал, это срочно. Я и нашел. Но Тим не должен был узнать, кто я на самом деле. И я стал его… другом.

Он спотыкается на этом слове, будто оно отвратительное на вкус.

— Он водил меня по клубам. Пустил в свой мир. Сначала всё выглядело не так уж плохо. Я стал думать – может, Джоуи врет. А потом он привел меня сюда. Показал, что творится наверху…

Джетт вздрагивает. Не от холода. От воспоминания.

— Я встретил Николаса, — шепчет он. — И после этого побежал прямиком в полицию. Рассказал им всё. Они ответили, что этого мало. Им нужно что-то конкретное. Что-то неопровержимое.

— Так ты информатор? — спрашиваю, прищурившись. Он всё еще может врать. Это всё еще может быть частью той больной игры, в которую они играют.

Он не отвечает. Вместо этого расстегивает белую рубашку с воротником и распахивает ее, открывая маленький микрофон, приклеенный к груди.

— Похоже на то, — говорит он.

— Тогда скажи им, чтобы вытащили нас! — рявкая я. — Сейчас же.

— Это так не работает, — он качает головой. — Я должен передать им запись. Лично.

— А твой телефон? Ты не можешь им позвонить?

— Николас принял меры предосторожности. В том числе заглушил любую надежду поймать сигнал.

Меня накрывает волна холода. Значит, мы одни. В ловушке, в самом эпицентре того, что нам никогда не суждено было увидеть.

— Ну, нам пиздец, — бормочу, и слова горчат на языке.

Джетт смеется – звук, лишенный всякого тепла. Пустой. Усталый.

— Что там, наверху? — шепчу . Моя губа дрожит.

Его взгляд перемещается к лестнице, потом он смотрит на меня – затравленно.

Следующие слова слетают с его губ тихо и бесповоротно, как смерть во сне.

— Только смерть, — говорит он, застегивая рубашку дрожащими пальцами.

И от этих слов кровь в моих венах леденеет.

— А-а-а-а-а! — вырывается у меня крик, когда лезвие проворачивается в бедре. Блядь – всё плохо. ...

— А-а-а-а-а! — вырывается у меня крик, когда лезвие проворачивается в бедре. Блядь – всё плохо. Реально плохо. Мое тело раскачивается, подвешенное в воздухе на веревках, прикрученных к потолку и жестко впивающихся в запястья.

— Знаешь, — произносит Николас холодно, проворачивая нож снова, — я думал, ты будешь искуснее. А ты, оказывается, просто человек. Да еще и слабак.

Вою сквозь стиснутые зубы, потому что, господи боже, ощущение такое, будто в ногу льют чистый огонь. Он отпускает нож, оставляя его торчать в бедре по самую рукоять. Милосердие или садизм? Сложно сказать. Возможно, и то, и другое. Так или иначе, лезвие закупоривает рану, не давая истечь кровью – по крайней мере, пока.

— Где Энни? — выдавливаю слова сквозь боль. Если сдохну здесь – плевать, но не раньше, чем буду уверен, что она в безопасности.

Николас склоняет голову набок, и голос его сочится презрением, как сиропом.

— В безопасности… от тебя.

Я смеюсь – хрипло и пусто. Этот мудак и правда убедил себя, что он герой этой истории.

— Единственный, от кого ей нужна защита, – это ты.

Он отворачивается, не впечатленный.

— Я знаю, что для нее лучше. Я – ее семья.

Проходя к двери, он уже берется за ручку, но добавляет через плечо:

— С удовольствием остался бы поболтать, но у меня семейное воссоединение. И благодаря тебе мне нужен новый костюм. Ты меня кровью заляпал.

Он открывает дверь, но задерживается в проеме.

— Так что устраивайся поудобнее. Скоро вернусь.

Щелчок.

Замок задвигается, и я остаюсь один – болтаюсь в комнате, сплошь застеленной полиэтиленом. Каждый дюйм, от пола до потолка. Комната для убийств.

Он не просто больной на голову. Это клинический случай. Он расчетлив. Подготовлен. Организован.

Мне полный пиздец.