Втиснутая между криминальным романом в твердой обложке и кожаным фотоальбомом стоит рамка.

Ничего особенного. Просто черный прямоугольник, матовое стекло.

Но от того, что внутри, перехватывает дыхание.

Знакомое. Слишком, блядь, знакомое.

Ставлю тарелку и тянусь к ней дрожащими пальцами.

Кожа – бледная, стянутая, слегка сморщенная по краям – натянута под стеклом, как бабочка, пришпиленная для коллекции. Как что-то настолько извращенное, что достойно консервации.

И на ней, ясно как день, вытатуирован лимон.

Ее лимон.

Татуировка Рин.

Внутри всё обрывается.

Нет.

Нет, нет, нет.

Я пялюсь на нее, и линии этого фрукта выжигаются в мозгу.

Это не может быть правдой.

Не может.

Воздух меняется. Будто кто-то высосал из комнаты всё тепло. По рукам бегут мурашки.

Пальцы никак не перестают дрожать.

Бросаю взгляд туда, где был Джоуи, но он исчез. По позвоночнику скользит странный холодок.

Где он?

Паника покалывает под кожей. Пытаюсь встать, но пол подо мной кренится. Ноги подкашиваются, и я падаю обратно в кресло.

Рамка выскальзывает из ослабевших пальцев и падает на пол с глухим стуком.

Стекло не разбивается – но что-то разбивается во мне.

Вцепляюсь в подлокотники. Тяжесть. Всё кажется невыносимо тяжелым. Мое тело, веки, мысли.

Заставляю себя подняться, шатаясь, как новорожденный теленок, и врезаюсь в торшер. Он с грохотом валится вниз, осыпая пол осколками. Лица людей поворачиваются в мою сторону – размытые, далекие.

Что, блядь, происходит?

Горло сжимается. Я пытаюсь заговорить, но слова заплетаются. Язык – мокрый мешок с песком. Издав сдавленный стон, пытаюсь ползти вдоль стены, пальцы вцепляются в ткань занавесок. Комната кружится сильнее. Зрение пульсирует, а по краям обзора сгущается тьма.

Я падаю.

Занавески обрываются, и я врезаюсь в пол. Грохот отдается эхом в ушах. Я моргаю, глядя вверх...

Черные ботинки. Пара. Неподвижные. Наблюдают.

И тут самый холодный голос, который когда-либо слышала, произносит мое имя – Энни – и всё проваливается во тьму.

Что-то не так. Я не могу уловить, что именно, но воздух кислый на вкус – как металл и плесень, – ...

Что-то не так. Я не могу уловить, что именно, но воздух кислый на вкус – как металл и плесень, – и волоски на затылке встают дыбом, предупреждая об опасности.

Бросаю взгляд через всю комнату. Энни уплетает булочку так, будто это первая еда за много дней. Ее глаза закатываются, и она тихо стонет, утопая в углеводном блаженстве. Ревность бьет под дых – не к еде, а к удовольствию. Эта булка получает больше нежности, чем я. Закусываю губу – не только чтобы подавить ухмылку, которая грозится расползтись по моему лицу, но и потому, что единственный момент, когда она должна выглядеть настолько разрушенной от желания… это со мной.

Чья-то рука скользит по моему предплечью. Я вздрагиваю. Внешне это незаметно – давно приучил себя сохранять невозмутимость, – но внутри каждый нерв буквально вопит. Подавляю порыв вырвать запястье или сбить ее пальцы ударом. Нельзя привлекать внимание. Я должен слиться с обстановкой.

На женщине рядом со мной сверкающая серебряная полумаска, открывающая ледяные голубые глаза, подчеркнутые неестественно длинными ресницами. Моя же маска закрывает всё: черный холст, грубо разрисованный безумной ухмылкой и двумя небрежными крестами на месте глаз. Пара отверстий возле носа позволяет дышать и, что важно, видеть. Остальные люди в комнате этого не осознают, но я наблюдаю за ними – каждое движение, каждое сокращение мышц. Они же видят перед собой лишь безумие.

— Ох, да ты, должно быть, сильный, — мурлычет она, не убирая руку и медленно, с откровенным намеком сжимая мой бицепс.

— Приходится… чтобы убить человека, — произношу ровным тоном.

Ее смех отскакивает от стен, как пробка шампанского, – слишком громкий, слишком самоуверенный.

— Ой, а ты забавный. Наверняка у тебя под одеждой внушительный арсенал.

Она думает, я шучу. А я нет.

— Планируешь прохлаждаться здесь всю ночь, — продолжает она, обводя кромку бокала длинным ногтем, — или всё-таки немного развлечешься?

Снова смотрю в сторону Энни. Она переместилась к книжному шкафу и теперь ведет пальцами по корешкам книг, будто ищет, за что заземлиться. Я не оставлю ее одну надолго – не здесь, не в этом месте.

Беру женщину за руку, переплетая наши пальцы. Ее кожа мягкая, но липкая – как мясо, слишком долго пролежавшее на воздухе. С трудом подавляю дрожь отвращения.

— Покажи сначала, где здесь ванная, — говорю, понижая голос. — А потом можем спуститься вниз.

Она усмехается.

— Ты мог бы спустить прямо на меня, если хочешь.

К горлу подступает тошнота. Может, я и не против черного юмора, но этот оттенок определенно мне не подходит.

— Вообще-то, я просто хочу почистить зубы.