Она смотрит на меня, будто ждет осуждения – будто боится, что скажу ей, что на этот раз она зашла слишком далеко. Что пути назад уже нет.

Но я не отвожу взгляд. Не читаю нотации.

Лишь усмехаюсь, голос пропитан чем-то настолько темным, что этому даже нет названия.

— Ты еще не закончила.

И она знает, что я прав.

В палатке пахнет нейлоном и сырой землей. В темноте каждое движение кажется слишком громким. Воо ...

В палатке пахнет нейлоном и сырой землей. В темноте каждое движение кажется слишком громким. Вообще-то не холодно, но по рукам всё равно бегут мурашки, пока лежу без сна и слушаю звуки леса и тихий, ровный ритм дыхания Джоуи рядом со мной.

Мне следовало бы спать.

Нам обоим следовало бы.

Но сон не идет после того, что мы сделали.

К горлу то и дело подступает липкое чувство вины – горячее и горькое, как желудочная кислота. Закрываю глаза и пытаюсь сглотнуть его, но оно вцепилось в меня намертво.

Она была моей лучшей подругой.

Этот голос теперь звучит тише. Не такой чистый. Более… надломленный. Потому что сегодня ночью впервые мной двигало не горе. Мной двигала ярость.

И мне это понравилось.

Переворачиваюсь на бок и разглядываю в лунном свете жесткую линию челюсти Джоуи. Он почти ничего не говорил с тех пор, как мы ушли от паба. Только молчаливые взгляды и руки, которые поддерживали в нужный момент без лишних вопросов. Но я чувствую, что он смотрит на меня.

Он шевелится – едва заметно, но этого достаточно, чтобы спальник сполз и обнажил его грудь навстречу ночному воздуху. Смотрю, как серебристый свет ложится на его кожу, как медленно вздымается и опускается грудная клетка. Ровно. Непоколебимо. Словно всё то, что мы натворили сегодня, не задело его так глубоко, как меня.

— Не спится? — его голос мягок. Слишком мягок для того вихря, что кружит у меня внутри.

— Я до сих пор вижу его лицо, — шепчу я.

Джоуи поворачивается ко мне, приподнимаясь на локте.

— Жалеешь?

Хочу сказать «да». Хочу, чтобы это было правдой. Но слова застревают в горле.

— Не знаю.

Он улыбается – той самой улыбкой, что проникает в самую душу.

— Это не чувство вины, Энни. Это власть, которая прорастает в кости.

Я моргаю.

— Ты сейчас серьезно романтизируешь насилие?

— Я романтизирую правду, — бормочет он, проводя костяшкой пальца по моей щеке. — Тебя всю жизнь пичкали моралью, будто это единственный верный путь. Но скажи мне – поступая «правильно», ты хоть раз чувствовала себя такой… живой?

По телу пробегает дрожь, но вовсе не от холода.

Его рука движется дальше – медленно и нарочито, скользит вниз по шее, касается ключицы, словно спрашивая разрешения, которое ему на самом деле не нужно.

— Видишь? — снова шепчет он, подавшись ближе, и его теплое дыхание касается моего уха. — Поступать правильно не всегда приятно. А поступать неправильно? — он чуть отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза. — Иногда это именно то, что тебе нужно.

Что-то смещается внутри меня – сжимается в тугой узел. Пульсация между ног, которую не хочу признавать. Не здесь. Не сейчас. Но она есть: бьется под кожей, как второе сердце.

— Ты ненормальный, — шепчу, дыхание перехватывает.

Джоуи усмехается.

— Немного. Но ты всё еще здесь. Так что это говорит о тебе?

Он двигается достаточно медленно, чтобы могла его остановить – но я не делаю этого. Его пальцы скользят по моей руке и мягко смыкаются на запястье.

— Тебе не обязательно думать, Энни, — произносит он низким и опасным голосом. — Не сейчас. Не со мной.

И это почему-то пугает меня больше всего. Потому что я хочу именно этого. Хочу перестать думать. Хотя бы на миг.

— Я себе не доверяю, — признаюсь.

— Хорошо, — он притягивает меня ближе. — Это первая честная вещь, которую ты сказала за весь день.

Он едва успевает закончить фразу, как его рот врезается в мой.

Поцелуй совсем не нежный.

Он властный, клеймящий.

Глубокий.

Язык, зубы и что-то куда более темное, оплетающее нас по краям.

Он больше не спрашивает разрешения – он берет свое. И я позволяю, судорожно выдыхая прямо ему в губы, пока он перекатывается на меня, прижимая мои запястья над головой.

Спальник шуршит уже где-то в стороне. Спина вжимается в тонкий коврик, пока Джоуи нависает сверху, удерживая меня одной лишь тяжестью своего взгляда.

— Хочешь, чтобы я остановился? — спрашивает он хрипло.

— Нет.

Одно слово – сломленное, честное.

Он коротко кивает, будто и так знал ответ.

— Тогда не двигайся.

Замираю, глядя, как он тянется к рюкзаку поблизости и достает тот самый рулон клейкой ленты, которой недавно чинил мой ботинок.

По затылку пробегает холодок, когда он отрывает полоску. Резкий звук разрывает воздух, слишком будничный для того, что сейчас произойдет. Словно пакет чипсов открыли на похоронах.

Сердце сильно бьется о ребра, когда он тянется к моим запястьям.