— Я думал, ты будешь раздолбанной, шлюха, — бормочет он, снова вколачиваясь в меня, и его слова пропитаны ядом. — Но твоя пизда такая же тугая, как у монахини...

Он делает резкий толчок, и новая вспышка боли пронзает меня, острая, как стекло. Я так разбита, что ничего не чувствую. Как я могла забыть?

— Лиззи, — стонет он гортанным голосом, — включи какую-нибудь гребаную музыку.

Его толчки безжалостны, механичны, как будто меня здесь вообще нет.

Лиззи возится со своим телефоном, тишина нарушается грохочущей из динамиков музыкой. Звучит совершенно неуместно – ничего эротичного, ничего, что вязалось бы с происходящим. Почти детская мелодия. Играет поп-хит, имя исполнительницы крутится в голове, но ускользает.

И тут в голову впивается тошнотворная мысль: теперь я никогда не смогу слушать ее песни без того, чтобы это воспоминание не вылезло наружу, отравляя каждую ноту, каждую строчку.

— Ммм, у Рин в пи-си-си сегодня вечеринка, — напевает он, коверкая веселую мелодию суперхита, превращая в мерзкую пародию.

Волны ужаса проходят сквозь меня, но не от его ритма, а от холодного, удушающего осознания того, что этот момент будет преследовать меня вечно, въедаясь в кости, как жестокий припев, от которого не избавиться.

— Пожалуйста, — шепчу дрожащим голосом. — Перестань.

Пощечина обжигает лицо – боль острая и безжалостная. Смотреть некуда, только на него или на Лиззи. Ее лицо заливается краской, когда она, словно буря подлетает к кровати и швыряет в Николаса телефоном.

— Какого хрена? — рычит он, сбавляя темп.

— Ты надел презерватив? — ее голос режет, как сталь. Надел ведь? Маркус всегда настаивал на защите: всегда надевай презерватив. Не допускай оплодотворения сосуда.

— Я ничего не скажу, если ты не скажешь. Мне так чертовски хорошо, — ворчит он, снова толкаясь в меня. Слезы текут по щекам; всё, что чувствую сейчас, – это боль, пустоту и жжение.

Лиззи отвешивает ему пощечину, ее рот кривится от отвращения.

— Ты отвратителен, — шипит она, выбегая из комнаты и захлопывая дверь.

Николас ухмыляется, в его глазах вспыхивает новый голод.

— Похоже, теперь здесь только мы с тобой.

— Похоже, теперь здесь только мы с тобой…

— Похоже, теперь здесь только мы с тобой…

От этих мрачных слов, таких же жутких как тени в этой комнате, у меня мурашки бегут по коже. Не знаю, почему это пугает меня больше, чем всё, что он делал до сих пор. Может быть, потому, что без Лиззи здесь некому увидеть, на что он действительно способен. У меня скручивает живот, но не от той боли, которую он уже причинил. Он только что вышел из меня, и от одного вида его члена – влажного и окрашенного красным – у меня кровь стынет в жилах. Не осмеливаюсь даже представить масштабы повреждений, жжение внизу живота говорит о том, что внутренности разорваны в клочья.

Он берет свой нож, крутит, и на его лице загорается больной азарт. Знаю, он разыгрывает этот спектакль ради моей реакции, моего страха. И я ненавижу себя за то, что это срабатывает.

— У тебя такие идеальные сиськи, — стонет он, надрачивая свободной рукой, пока ведет лезвием по моей груди. Его взгляд прикован к моему, улыбка острая и тошнотворная. — Давай исправим это.

Дыхание перехватывает, по коже пробегает холодок, когда он прижимает кончик ножа к моей плоти. Вижу, как поворачивается лезвие, металл ловит блик света – всего за секунду до того, как вонзиться. Боль пронзает, не могу сдержать вой, рвущийся из горла. Он снова вбивается в меня, его ладонь зажимает мне рот, заглушая мои крики. С каждым толчком лезвие проникает всё глубже, и под кожей расцветает агония, свежая и неумолимая. Слезы льются рекой, смешиваясь с соплями, пачкая его руку, едва давая возможность дышать.

Затем он проводит ножом по другой моей груди, обводя ее, оставляя темный влажный след. В его голосе слышится насмешливое удовлетворение.

— Нужно, чтобы всё было одинаково.

Лезвие вонзается в меня, тело выгибается дугой, из груди вырывается хриплый крик, пока он двигается во мне всё жестче. Пытаюсь умолять, но слова тонут под его удушающей хваткой. Он ухмыляется и, наконец, вытаскивает нож. На мгновение меня охватывает облегчение, прежде чем он снова поднимает лезвие и одним быстрым, жестоким движением проводит лезвием по моему соску. Кончик соска срезан, и меня пронзает жгучая боль. Боль разрывает уничтожает меня, а крик такой громкий, что заглушает всё, даже грохот распахивающейся двери.

У меня перехватывает дыхание, когда холодное лезвие касается горла, надрезая кожу ровно настолько, чтобы ужалить. Он смеется, рывком оттягивая меня за волосы назад и заставляя встретиться с ним взглядом.

— Ты моя, Рин. Каждый миллиметр твоего тела.

— Какого хрена, Ник? Маркус будет в ярости.

Сквозь туман доносится голос Лиззи, когда она врывается в комнату и прижимает тряпку к моей кровоточащей груди. Она развязывает запястья и прикладывает мою руку к одной из ран.