Глаза Николаса, черные и бездонные, как у большой белой акулы, впиваются в меня – в них та же чистая ледяная пустота, что и в его каменном сердце. Его волосы, взлохмаченные и огненные, словно прямиком из адского пламени, отбрасывают на лицо глубокие тени. Может, он и есть сам дьявол. Может, и молитва «Отче наш», которую Лиззи посоветовала читать, предназначена для другого места – куда более страшного. Например, для настоящего ада, вроде того, в котором я теперь живу.

Он вертит нож в пальцах, приближаясь ко мне, легкие отказываются работать. Застываю, когда он хватает меня за волосы, прижимая лезвие к горлу. Из груди вырывается тихий, сдавленный звук, что-то среднее между хныканьем и судорожным вздохом, чуть громче мышиного писка. Он же не станет... он не захочет этого...чтобы я буду мертва, верно?

Лезвие обжигает кожу, и на глазах наворачиваются слезы. Он запрокидывает мою голову, вдыхая мой аромат, как сомелье, смакующий марочное вино.

— Будет невероятно охуенно, — рычит он, прикусывая мою губу и с силой оттягивая ее. — Для меня, по крайней мере, — усмехается он, его глаза горят злобой, когда он отпускает меня.

Новая волна ужаса накатывает, представляя, что он – очередной мужчина – окажется внутри меня. Постоянно чувствую себя уязвленной, как будто ношу в себе призраки всех, кто уже побывал во мне, причиняя боль, разрушая меня. Лиззи садится в углу, держа в руке телефон. Она наблюдает – отстраненно, со скукой. Боже, что бы я отдала за телефон, чтобы сделать всего один звонок…

Николас резко запрокидывает мою голову, и с губ срывается болезненный крик. Ощущение такое, будто он сдирает скальп. Он швыряет меня на кровать, и на секунду я облегченно выдыхаю – нож больше не приставлен к горлу. Я могла бы сопротивляться, но знаю, к чему это приведет: еще больше синяков, еще больше крови, возможно, даже смерть. Я пыталась сопротивляться раньше, но это не принесло мне ничего, кроме сломанного носа. Теперь я смирилась с этим отвратительным циклом, с парадом безликих мужчин, которые приходят и уходят. Это лучше, чем… другие предметы.

Он действует быстро, затягивая веревки вокруг моих запястий и лодыжек, привязывая к углам кровати. Тихая отчужденность окутывает меня, как туман. Я сосредоточиваюсь на крошечной трещине в стене, позволяя времени расплыться вокруг. Но Николас возвращает меня в реальность, переворачивает на спину и фиксирует конечности, пока я не вытягиваюсь, выставленная напоказ, как некое гротескное подношение.

Его тяжелое дыхание, пахнущее ликером, повисает в воздухе, когда он проводит ножом вдоль моего тела, аккуратно разрезая ленту, которая служила мне одеждой. Дыхание перехватывает – по крайней мере, он не режет кожу. По мне пробегает волна облегчения, хотя и ненадолго. Как будто в этом мужчине есть хоть капля человечности.

Моя грудь вырывается на свободу, и он одобрительно усмехается, а взгляд становится голодным. Иногда пытаюсь представить, что это Кейден, но ничего не выходит — их руки, прикосновения, всё не то. Никто и никогда не сравнится с ним.

— Я собираюсь заставить тебя умолять об этом, — говорит он, опускаясь на колени. — Ты будешь в таком отчаянии, что сама попросишь меня трахнуть тебя.

Желудок скручивает, но я испытываю странное, мимолетное чувство облегчения – по крайней мере, он не войдет в меня сразу. Сейчас это единственное, за что я могу уцепиться.

Николас срывает последнюю полоску ленты, оставляя меня полностью обнаженной перед ним. Его зубы без предупреждения впиваются в меня, покусывая и посасывая клитор. Борюсь с инстинктивным желанием отреагировать, сильно прикусывая губу, сдерживая любой звук, который мог бы подстегнуть его. Я не хотела этого. Не сказала «да», но тело предает меня, реагируя против моей воли. Вспышка жара, больной спазм удовольствия, и стон срывается с губ, когда его язык проникает глубже.

Лиззи смотрит на меня непроницаемым взглядом, губы подергиваются – то ли ей смешно, то ли противно. Сейчас я уже свыклась с этим – быть на виду, под прицелом чужих глаз. Это новая форма онемения стала моей нормой.

Еще один стон вырывается, когда он притягивает мои бедра ближе к своему рту, поглощая меня так, словно это его последняя трапеза. Как только я готова сорваться, он отстраняется, заставляя меня дрожать. Он был прав, я действительно этого хочу. Но не от него. Я хочу этого от Кейдена.

— Ты божественна на вкус, — его голос источает удовлетворение. — Посмотри на себя, ты вся мокрая. А еще говорят, что женщины не напрашиваются сами…

Он стягивает брюки, освобождая член, и поглаживает его с самодовольной улыбкой. Сердце замирает – он почти такого же размера, как у Кейдена, достаточно, чтобы содрогнуться, заставить тело дернуться от непрошенного воспоминания. Я не хочу этого. Инстинктивно сжимаю бедра, но веревки держат меня широко раскрытой.

Взгляд цепляется за трещину в стене, тонкую и дрожащую, похожую на пульсирующую вену, едва сдерживающую боль. Если сосредоточиться достаточно сильно, возможно, мне удастся проскользнуть в нее – исчезнуть, свернуться калачиком. Но затем он толкается внутрь, заполняя меня целиком, и крик вырывается из моего горла, пока он издает дикий, звериный рык.