— То же, что Мия заказала нам в прошлый раз. А не будь у меня настроения праздновать Рождество в июле, взяла бы джин с тоником и лаймом. — Я делаю заказ и поворачиваюсь к нему лицом, прижимаясь поясницей к стойке. От этого наши тела оказываются еще ближе. Я жду, что он отступит. Даст мне хотя бы несколько сантиметров, но Себастиан не убирает рук. Его предплечья образуют крепость, словно он мой личный телохранитель в переполненном зале. — А ты?

— Я так и не научился любить изысканные напитки. — Себастиан неопределенно машет рукой за плечо, и я замечаю столик, где сидят его друзья. Купер машет нам и складывает пустые пивные бутылки треугольником. На одном из них шляпа из сложенной салфетки. — Пиво меня вполне устраивает.

— В UCF ты не любил вечеринки?

— Я был слишком занят, пытаясь не отставать от тебя на занятиях. Нельзя было прийти на химию атмосферы с похмелья и надеяться справиться не хуже тебя.

— Кто бы знал, что достаточно пары бокалов, чтобы ты признал: я умнее тебя.

— Не перевирай мои слова, Куинни, малышка. — Он опускает подбородок и с низким рокотом выдыхает. — Но ради справедливости: ты значительно умнее меня.

Я переминаюсь с ноги на ногу, а комплимент проникает между ребрами.

— Правда или действие, Данн?

— Обожаю, когда ты подыгрываешь. — Его улыбка ярче всего в баре. Как огоньки на елке в декабре. Как идеальный солнечный свет. — Правда. Спрашивай что угодно.

— Расскажи о своей татуировке.

Не знаю, виновата ли его близость или запах дыма в воздухе. Может, ослабевшая сдержанность и распустившиеся мысли. Или та чертова сцена спасения, снова крутящаяся в голове. Потому что я протягиваю руку и приподнимаю его рукав. Касаюсь пальцами грозовой тучи на его плече и провожу ногтями по теплой коже.

Обвожу контуры дождевых капель, и его ладонь накрывает мою — тяжелая, уверенная. Себастиан медленно направляет мое прикосновение к микрофону, затем обратно к молнии на бицепсе, и время замирает.

Он уже касался меня, но сейчас все иначе. Он осторожен и непривычно тих, а мой предательский, отвратительный разум блуждает вокруг его рук и того, что он любит ими делать. Насколько нежными окажутся его губы на моей шее. Сможет ли он поднять меня, прижать к стене. Есть ли татуировки на других частях тела, которых я не вижу.

Лицо снова заливает жаром. Что я почувствую, если он наклонится? Прошепчет что-нибудь мне на ухо и положит ладонь на бедро? Будет хвалить? Дразнить? Растянет мучение, пока я больше не выдержу и не начну умолять его прикоснуться ко мне? Позволить мне кончить?

— Четырнадцать. — Его голос доносится словно из другого мира, и я снова вижу его ясно. Он изучает мое лицо, переносицу. — Мне всегда было интересно.

— Интересно что? Что ты считаешь?

— Очень многое. — Он моргает, прогоняя затуманенность взгляда, но руку не убирает. Клянусь, его большой палец скользит по внутренней стороне моего запястья. — Татуировка? Она глупая. Пьяный сувенир из Вашингтона, где я был в прошлом году. В салоне я разговорился с каким-то парнем. Он набивал на груди имя своей девушки. И номер на майке? Хотя, возможно, я это придумал. Он напомнил мне одного хоккеиста, который мне нравится. Нет, это точно был не он.

— Для пьяного сувенира слишком уж продуманно. У тебя есть доска в Pinterest с татуировками на тему погоды?

— Я сказал мастеру, что работаю метеорологом, и предложил истолковать это как угодно. По-моему, вышло неплохо. А у тебя есть татуировки?

— Может быть. — Я убираю руку и отступаю влево. — Но где именно, не скажу.

— Позволишь моему воображению разгуляться? Опасная затея. — Его взгляд скользит от моей ключицы к запястью. Медленный, тщательный осмотр, который он мог бы провести в постели. Или прямо на краю этой стойки. — У меня богатая фантазия.

— Фантазируй сколько хочешь. Ты ее никогда не увидишь. — Я с облегчением вздрагиваю, когда бармен касается моего плеча и ставит перед нами напитки и большую корзину картошки. Нам срочно нужно сменить тему. И чтобы между нами было хотя бы несколько шагов. — Как тебе живется у Купера?

— Прекрасно. Я думал снять жилье на несколько месяцев, но у него много места, и он сам предложил. Мы не жили вместе с двадцати лет, когда снимали убогое бунгало в Орландо.

— Неплохое повышение уровня. У него ведь хороший дом? Эти качели на дереве во дворе очень милые. И огород сзади тоже, — говорю я. — Уютно.

— Я думал, будет странно снова жить с ним через стенку. Нам уже за тридцать, понимаешь? У половины наших школьных знакомых уже по двое детей. Но иногда мне бывает одиноко. Ему тоже. Длинные смены в части. Все то дерьмо, которое он видит. Приятно быть рядом, когда он возвращается после тяжелой ночи. — Себастиан кивает в сторону моего столика. — Не понимаешь, как сильно скучаешь по вечерам в баре с друзьями, пока не поживешь в городе, где чувствуешь себя незаметным и легко заменимым.

Я прослеживаю за его взглядом и ничуть не удивляюсь, обнаружив, что его друзья перебрались к моим. Нейт показывает что-то Харлоу на телефоне. Купер удобно устроился рядом с Мией. Каждые несколько секунд кивает, невозмутимо слушая ее долгую историю. Я улыбаюсь, радуясь семье, которую сама себе создала.

— С тобой такое невозможно. Ты же Себастиан Данн.

— Сможешь как-нибудь передать это выражение на моем надгробии?