Это противоречие жгло стыдом, а стыд только сильнее злил.

— Селеста, — мягко позвала Нерисса. — Может, все окажется не так ужасно.

— Ты говоришь это потому, что тебе не придется выходить за него.

— Да, — честно ответила она. — Потому мне и легче думать спокойно.

— Великолепно. Тогда думай за нас обеих.

— Я и думаю. И мне кажется, тебе не стоит начинать войну до первой встречи.

— Я не собираюсь начинать войну. Я просто не буду изображать восторг.

— Изображать восторг и не оскорблять человека взглядом — разные вещи.

Я медленно повернулась к ней.

— Ты теперь на его стороне?

— Я на твоей стороне, поэтому и не хочу, чтобы ты с первых минут показала себя хуже, чем ты есть.

Ответить оказалось нечего, что было особенно досадно.

Наверное, поэтому память сама вернулась туда, куда я редко позволяла ей возвращаться: в детство, на задний двор дворца, где пахло мокрой землей, конюшнями и чем-то простым, незнакомым, запретным.

Мне было четыре года, когда я впервые сбежала от нянек и гувернанток. Не из злобы и не из желания кого-то напугать, просто из окна я увидела детей слуг, которые играли так весело, свободно и шумно, что у меня защемило сердце. До того дня я даже не подозревала, что можно смеяться, не спрашивая разрешения, бегать, не думая о складках платья, и спорить о правилах игры так, будто от этого зависит судьба королевства.

Сначала они испугались, увидев меня. Замерли, переглянулись, не зная, как обращаться с маленькой принцессой, которая вдруг появилась среди них в дорогом платье и с растрепанными волосами. Тогда я сама попросила разрешения играть, и через несколько минут неловкость начала таять, а еще через полчаса я уже смеялась вместе с ними так счастливо, как от найденной двери в другой мир.

Потом появились няньки.

Меня увели сразу, несмотря на слезы и объяснения, а старшая гувернантка велела наказать детей за то, что они позволили себе обращаться с принцессой слишком свободно. Я пыталась сказать, что сама их попросила, что они ни в чем не виноваты, что мне было хорошо, но взрослые слышали только то, что хотели услышать.

Каждый из тех детей должен был получить розги.

Мне же сказали, что я должна вести себя как подобает принцессе, иначе родителям будет за меня стыдно.

Этот урок я усвоила крепко.

Я больше не пыталась играть с теми, кто стоял ниже меня по рождению, и со временем даже убедила себя, что так правильно. Гувернантки, конечно, преувеличили мою вину, потому что боялись наказания за собственную невнимательность, но детская память не умеет отделять правду от страха. В ней осталось главное: стоит протянуть руку не туда, пострадают другие, а тебе скажут, что ты опозорила свой статус.

Позже меня окружили детьми придворных, которые умели кланяться раньше, чем бегать, и разговаривать комплиментами еще до того, как научились говорить правду. Что бы я ни сделала, меня встречали улыбками, восхищением и уверениями, что принцесса всегда права. В такой атмосфере трудно вырасти другой, а теперь мать удивлялась, что я смотрю на мир с высоты, на которую меня сама же и поставила.

Погруженная в эти мысли, я не сразу заметила, что Нерисса уже несколько раз обращалась ко мне.

— Селеста, ты меня слышишь?

— Что? — я подняла на нее глаза.

— Я говорю, что мой брат ходит мрачный, как грозовая туча, с тех пор как узнал о твоей предстоящей свадьбе. Подумала, тебе будет интересно.

Все неприятные размышления сразу отступили, и в груди вспыхнуло теплое, радостное чувство.

— В самом деле? Он страдает?

— Еще как. Даже сказал, что ему будет невыносимо видеть тебя с другим, поэтому он, возможно, уедет.

— Уедет? Куда?

— Может, в наш замок, может, куда-нибудь еще. Сайрен редко объясняет свои красивые жесты до конца, но выглядит при этом так трагически, что половина фрейлин готова рыдать вместе с ним.

Мне стало приятно, слишком приятно для равнодушия. Значит, мама ошибается, когда говорит, что вокруг меня одни пустоголовые юнцы, влюбленные в мой статус, приданое и бирюзовую кровь. Был человек, которому я действительно была дорога, который страдал из-за моего будущего брака и не мог спокойно смотреть, как меня отдают другому.

— Передай ему, что я прошу не уезжать, — тихо сказала я. — И что хотела бы с ним встретиться.

Нерисса посмотрела на меня внимательнее.

— Ты уверена?

— Я хочу с ним поговорить. Только поговорить.

— Конечно, — протянула она с таким выражением, что я сразу нахмурилась.

— Не смей думать ничего лишнего. Сайрен мой друг, как и ты, и если его присутствие поможет мне пережить то, что ждет впереди, в этом нет ничего дурного.

— Разумеется, нет, — слишком мягко согласилась Нерисса. — Но если мой брат нравится тебе больше друга, преступницей ты от этого не станешь.

Я отвернулась к зеркалу, чувствуя, как к щекам приливает жар.