— Это звучит благороднее, чем «я думаю о Сайрене», но глаза у тебя становятся совсем другими именно при втором варианте.

Я отвернулась к зеркалу.

— Ты жестока.

— Нет, просто я слишком давно тебя знаю.

Она подошла ближе и поправила одну из заколок в моих волосах, хотя та и без того лежала идеально. Нерисса всегда начинала что-нибудь поправлять, когда волновалась.

— Его уже видели? — спросила я, не выдержав.

Подруга на мгновение замерла.

— Кого именно?

— Не притворяйся. Моего жениха.

— Я сама не видела, — ответила она после короткой паузы. — Они приехали вчера поздно, поэтому официальную встречу перенесли на утро, но одна из служанок слышала от девушек из гостевого крыла, что король Эйран держался очень достойно.

— Достойно, — повторила я, чувствуя, как поднимается раздражение. — Какое удобное слово, когда сказать больше нечего.

Нерисса прикусила губу, и этого оказалось достаточно, чтобы я насторожилась.

— Говори все.

— Она сказала, что лицо у него красивое, а голос спокойный, но когда ему подали костыли у кареты, несколько слуг начали шептаться. Ей стало его жаль.

Вот чего я боялась больше всего, хотя до этого утра не решалась признаться даже самой себе. Не уродства, не неловкости и даже не того, что он окажется неприятным человеком. Жалости. Той липкой, теплой, унизительной жалости, которая сначала касается одного, а потом перекидывается на того, кто стоит рядом.

Я не хотела быть девушкой, о которой скажут: бедная принцесса, такая красивая, а досталась мужу на костылях.

Я не хотела, чтобы моя красота стала украшением чужого несчастья.

И больше всего не хотела чувствовать вину за эти мысли.

— А его брат? — спросила я, сама не понимая, зачем спрашиваю о нем.

Нерисса слишком заметно оживилась.

— О брате говорили много.

— Рейнар, кажется? Говорят, он прекрасен до неприличия: золотые волосы, плечи, улыбка, манеры человека, который привык нравиться всем и не видит в этом ничего особенного.

— Достаточно, Нерисса.

Я поднялась так резко, что юбки зашуршали вокруг ног. Было смешно и совершенно невыносимо: где-то рядом с моим будущим мужем есть мужчина, внешне воплощающий все, что я привыкла считать достойным себя, но выбран для меня не он.

Выбран его брат.

Тот, кого жалеют.

— Не делай такое лицо, — сказала Нерисса. — Ты еще даже не говорила с королем Эйраном.

— Я уже знаю достаточно.

— Нет, Селеста. Ты знаешь лишь одно: он не похож на твою мечту. Это неприятно, но не преступление.

Слова попали больнее, чем должны были.

Я резко повернулась к ней.

— А разве этого мало? Меня всю жизнь учили, что я рождена для блестящей судьбы, что мой брак станет великим союзом, но при этом муж будет достоин меня, и теперь мне велят улыбаться человеку, которого выбрали потому, что он удобен политически.

— Принцесс всегда выбирают политически.

— Тогда зачем меня учили мечтать?

Нерисса замолчала, и правильно, потому что ответа у нее не было.

Я подошла к окну. За стеклом раскинулся дворцовый сад, залитый мягким утренним светом, дорожки были выметены, фонтаны играли на солнце, розы раскрывались так безупречно, как и они знали, как следует вести себя при дворе. Мой мир всегда был таким: красивым, выстроенным, отполированным до блеска, где даже боль полагалось прятать под драгоценной тканью и правильной улыбкой.

Только сейчас красота впервые показалась мне клеткой.

Вчера вечером мама сказала это вслух.

Я снова услышала ее голос, тихий, усталый и оттого особенно обидный:

— Мы слишком тебя баловали, Селеста. Я думала, любовь сделает тебя счастливой, а теперь боюсь, что она сделала тебя слепой.

Тогда я вспыхнула от обиды. Родная мать сама выбирала мне ленты, целовала перед сном, защищала от строгих наставниц и смеялась моим детским выходкам, а теперь смотрела на меня взглядом человека, заметившего ошибку собственного воспитания.

— Ты думаешь только о том, красив ли твой жених и сможет ли он вызвать зависть у других девушек, — сказала она. — Но брак держится не на этом.

— А на чем? — спросила я, едва не плача от злости. — На жалости?

Мама побледнела. В моих словах она услышала жестокого ребенка, которому слишком долго позволяли считать мир созданным для собственного удовольствия.

С тех пор эта мысль не давала мне покоя.

Неужели я правда жестокая?

Я хотела сказать себе, что нет. Я никогда не мучила слабых, не била служанок, не смеялась над уродствами и не желала никому зла. Я любила красивые вещи, внимание, праздники, восхищение, а разве это преступление, если все это с детства приносили мне в раскрытых ладонях?

Стоило представить Эйрана, которому у каждой лестницы подают костыли, под ребрами неприятно сжималось.

Мне было его жаль.

А еще я боялась, что рядом с ним начнут жалеть уже меня.