— Если ноги не служат, заставь служить голову.

Я заставил. С тех пор бумаги, карты, договоры, налоги и просьбы подданных стали моим полем боя, где можно было побеждать, не вставая с места, и где никто не смотрел на мои ноги прежде, чем услышать мои решения.

Но принцессе Селесте придется увидеть все сразу: костыли, сдержанную походку, чужую помощь там, где другой мужчина справился бы сам, возможно, именно это она и запомнит первым.

Ее родителям тоже придется смотреть, как и придворным, слугам, всем, кто наверняка уже слышал о короле Серебряных драконов, в котором даже кровь предков не спешит просыпаться.

Драконья кровь должна была изменить многое: дать вторую ипостась, вернуть телу силу, расправить за спиной серебряные крылья, о которых я мечтал с детства. У Рейнара после двадцатилетия волосы стали светлее, глаза поймали золото, а сила прибавилась так явно, что даже старые воины смотрели на него с уважением. Я тоже ждал своего дня очень жадно и отчаянно, веря, что если кровь проснется, тело вспомнит, каким было прежде.

Но чуда не случилось. Иногда я думал: пока не случилось. Эта мысль жила где-то глубоко, как уголек под пеплом, и я не решался ни раздуть его, ни погасить окончательно.

— Эйран, — мать наклонилась ко мне. — Прошу, не решай за Селесту заранее.

Я улыбнулся уже без всякой убедительности.

— Разве я решаю?

— Да. Ты уже решил, что она будет жестока.

— Я решил, что она будет несчастна.

После этих слов в карете стало тише, хотя колеса все так же стучали по дороге.

Вирена закрыла книгу.

— Она принцесса, а не жертвенный ягненок. Ей с детства объясняли, что брак — часть королевского долга.

— Долг легче принимать, когда он входит на костылях и просит улыбнуться.

— Перестань говорить о себе так, как ты наказание, — сказала Вирена, и на этот раз в ее голосе не было ни насмешки, ни привычной колкости.

Я отвернулся к окну.

На дороге впереди показались всадники нашей охраны, и среди них легко было узнать Рейнара. Брат сидел в седле так естественно, с привычной легкостью прирожденного всадника. Золотистые волосы ловили вечерний свет, плечи были расправлены, смех долетал до нас даже сквозь стук колес. Он что-то сказал одному из воинов, и тот расхохотался.

Рейнар всегда умел занимать пространство, а я слишком рано научился освобождать его для других.

Мы были близнецами, но после моего падения люди быстро научились видеть между нами разницу. Рейнар, будущий король Серебряных драконов, любимец двора, охотник, дуэлянт, мужчина, на которого женщины смотрели долго. Я, серебряный король с костылями под рукой, умный, полезный, достойный уважения, но уважение редко согревает постель.

— Ортан мог выбрать Рейнара, — сказал я, не отрывая взгляда от брата. — Отец предлагал ему этот вариант.

— Ортану нужен король, — сухо заметила Вирена. — Наследный принц ему мало что даст. Политика скучна, зато последовательна.

— Значит, его дочь заплатит за последовательность отца.

Мать вздохнула.

— Селеста не ребенок. Возможно, она окажется разумнее, чем ты боишься.

Я ничего не ответил.

О принцессе Бирюзовых драконов говорили много: самая красивая девушка южных королевств, любимица двора, обладательница рыжих волос, зелено-голубых глаз, изящных манер, острого языка и крови, в которой, по слухам, уже дремала вторая ипостась. Ее баловали, ею восхищались, ей посвящали стихи, а такие девушки обычно не мечтают стать женой мужчины, которому слуга подает костыли у каждой лестницы.

Завтра мне придется смотреть ей в глаза и делать вид, что я не понимаю, какую мечту у нее отнимают.

За окном равнины сменились ухоженными садами и первыми домами столицы. Здесь все выглядело богаче и спокойнее, люди давно отвыкли считать, сколько мужчин ушло на границу и сколько вернулось.

Я подумал о красных драконах и королеве Равенне, о старой ненависти, которую она берегла бережнее драгоценности, о слухах, что она ищет поддержки у черных драконов, и о том, как легко чужая месть становится бедой для тех, кто не участвовал в давних грехах.

Если бирюзовые откажут нам в союзе, серебряные земли окажутся между двумя огнями. Я приехал ради людей, чьи лица вспоминал всякий раз, когда жалость к себе манила слишком легко, мои желания, брачные мечты и песни о красивой принцессе не имели здесь решающего веса.

Под долгом и расчетом все равно теплилось мальчишеское ожидание: вдруг она посмотрит иначе?

Я тут же одернул себя.

Надежда опаснее жалости. Жалость приходит извне, а надежду человек сам выращивает в груди, сам бережет, сам кормит, чтобы потом самому же задыхаться, когда ее вырывают.

— У тебя опять лицо, как будто уже проиграл войну, — заметила Вирена.

— А ты опять читаешь мои мысли без разрешения.

— У тебя все написано на лице. Просто остальные слишком вежливы, чтобы сказать.

Мать улыбнулась краешком губ.