Я обмакнула одну из тряпок в ведро с водой и вымыла ею грифельную доску. Вышло довольно неплохо, и это приободрило меня. Разобравшись с доской, я стала протирать парты. Они были чистыми, так что всё, что от меня требовалось, это смахнуть с них пыль.

Но когда я дошла до парты Верье, дурное настроение вернулось. Мелькнула даже мысль поменять парты местами — себе взять эту, а на ее место поставить ту, за которой сидела я сама. Но от этой мысли пришлось отказаться, потому что я увидела, что Лиз приложила немало усилий, чтобы сделать свой учебный стол более удобным — тут был особый выдвижной ящик, в котором она, должно быть, хранила перья и карандаши (я не стала его выдвигать, ибо это была личная территория), а на столешнице — отверстие для крепления пюпитра.

Верье наверняка не признается, что это она разлила чернила, и свалит всё на меня. А ее подружки охотно это подтвердят.

Конечно, мадам Бонсон вряд ли накажет меня. В конце концов, разлить чернила может каждый. Но наша классная дама наверняка отчитает меня за это при всех, и это будет так унизительно, что я наверняка сойду с ума от стыда.

Даже сейчас, стоило мне только подумать об этом, мои щеки запылали, а на глазах снова появились слёзы.

Я всегда старалась вести себя так, чтобы заслужить похвалу и избежать порицания. Я старательно готовилась к учебным занятиям, была неизменно любезна с окружающими и никогда не делала ничего недозволенного. И по прилежанию у меня всегда были неизменно высшие отметки. Я делала всё, чтобы отец мог мной гордиться.

Я подумала об отце, и сердце болезненно сжалось. Теперь мне некого было радовать своей отличной учебой. Так стоило ли стараться? Какая разница, получу ли я первый аттестат среди всех выпускниц или едва-едва дотянусь до оценок «удовлетворительно»?

Раньше я мечтала о том, как приеду домой и положу перед папенькой документ с гербовой печатью, в котором будет написано, что я окончила пансион благородных девиц с отличием. А отец обнимет меня и скажет, что он никогда во мне не сомневался.

Теперь же никто не произнесет таких слов. Сестра? Конечно, Ирен любит меня, но ей нет никакого дела до моих успехов в учебе. Скоро она выйдет замуж, и наши пути разойдутся.

Я услышала шаги в коридоре, торопливо вытерла слёзы и замерла. Дверь открылась, и в кабинет заглянул один из наших преподавателей. Месье Серж Анкей был молод и амбициозен. Для него работа в нашем пансионе была лишь ступенью к более престижным должностям в столичном университете, и он старался зарекомендовать себя перед мадам Бонсон и Попечительским советов самым наилучшим образом.

Он увидел меня и почему-то нахмурился.

— Мадемуазель Аламбер, что вы тут делаете? — тут он увидел тряпку в моей руке и чуть смутился. — Ах, да, мадам Бонсон говорила, что вы теперь будете учиться за казенный счет. Но, если говорить откровенно, я придерживаюсь мнения, что вам не следовало позволять возвращаться в пансион. Вы слишком много пропустили. Да, вы были первой ученицей, но после двух месяцев отсутствия вам будет трудно догнать других учениц. Возможно, вы справитесь с этим по тем предметам, которые вы начинали изучать со всеми, но артефакторика слишком сложная дисциплина, а вы по ней не были ни на одном занятии.

— Я приложу усилия, чтобы в ней разобраться, — пробормотала я.

— Очень на это надеюсь, — хмыкнул он. — Мне не хотелось, чтобы вы думали, что я поставлю вам хотя бы удовлетворительную отметку за былые заслуги. Вам придется доказывать, что вы имеете право на аттестат такого престижного пансиона.

Он сухо поклонился и исчез за дверями. Я же вернулась к прежнему занятию. В кабинете стало темнеть, и теперь чернильное пятно на карте казалось особенно зловещим.

Ах, как мне хотелось сейчас оказаться дома! В своей комнате, где всё было мило и дорого мне. Но я тут же одернула себя. Дом, где я родилась и выросла, уже не был моим. И я ничуть не удивлюсь, если к моменту возвращения из пансиона мои вещи перенесут в какое-то другое помещение, а мою большую и светлую комнату займет тетя Кэрол или кузен Брайан.

Я продолжала тереть парту, хоть уже и не надеялась на успех. Терла остервенело, и мне даже показалось, что пятно чуть посветлело. Но нет, это было не так. И когда я поняла это ударила по парте кулаком.

— Мадемуазель Аламбер?

Я и не заметила, как дверь снова приоткрылась. На пороге стояла Мюриэль Корне — одна из грошовых леди нашего класса. Мы учились с ней вместе с самого первого класса, но на самом деле я совсем не знала ее. Более того, к своему стыду, я поняла, что никогда и не пыталась узнать ее. Как и других казенных учениц.

— Нам сказали, что вы теперь будете жить с нами в комнате.

Уголки губ девушки чуть дернулись в усмешке, и я сразу ощетинилась, поняв, что она смеется надо мной. В принципе она имела на это право — после того, как я столько времени почти не замечала ее, я вдруг оказалась ее соседкой по комнате. И всё же это было слишком обидно, чтобы я могла промолчать.

— Да, я буду жить с вами в комнате, — отчеканила я. — Вы что-то имеете против?

Она нахмурилась.