Глава 1

Приговоренных к смерти преступников обычно казнили в последний день месяца в полдень. Прежде эти зрелища бывали публичными, и народ по привычке стекался в такие дни на площадь Семи дорог, что примыкала к тюремным стенам.

Вот и сегодня тут было многолюдно. И хотя все прекрасно знали, что на саму казнь им полюбоваться не дадут, каждый хотел увидеть хотя бы отрубленную голову, которую после казни палач показывал, поднявшись на западную башню тюрьмы.

Кого именно будут казнить сегодня, никто не знал, и поэтому сердце тревожно сжималось, стоило мне только подумать об отце.

Но, помимо тревоги, в сердце была и надежда — иногда посмотреть на казнь приезжал сам император. И я верила, что если он приедет сегодня, то я смогу передать ему прошение. А может быть, даже и проговорить свою просьбу вслух.

И поэтому я уже целый час стояла на площади под палящим солнцем. Народу здесь было так много, что, случись какое-то волнение, обезумевшая толпа затопчет любого. И мне было странно, что некоторые горожане взяли с собой детей. Такая жажда кровавых зрелищ казалась мне отвратительной.

— Его величество! Карета его величества! — пронесся над площадью крик.

И людское море всколыхнулось.

Впереди кареты ехали гвардейцы, расчищавшие императору путь. Толпа попыталась оттеснить меня к стенам домов, но я вцепилась в локоть какого-то толстяка, который стоял неподвижно, словно скала. Мне было наплевать на приличия — ставка была слишком высока.

Карета была открытой, и скоро я увидела Дариана Второго — человека, чьей невестой я была еще пару месяцев назад. Он был красив, как и всегда — смуглое лицо с благородными чертами, темные волосы, волнами спадавшие на крепкие плечи и черные, будто насквозь пронизывающие тебя глаза.

Их взгляд и сейчас пронзил меня — стоило мне только крикнуть: «Защиты и справедливости!»

Карета остановилась.

— Ваше императорское величество! — накануне я целый вечер репетировала эту речь, но сейчас все слова словно выветрились из моей головы. — Прошу милосердия к моему отцу, герцогу Аламберу!

Два года назад на балу дебютанток, что состоялся в императорском дворце, я танцевала с его величеством впервые. И тогда же о нас заговорили как о возможной паре — до того хорошо мы смотрелись вместе. И мы даже не пытались скрыть те чувства, которые возникли у нас в тот самый день.

Впрочем, тогда Дариан еще не был императором. И даже не стоял первым в очереди престолонаследия. Тогда еще были живы и его отец, и старший брат, и наш брак был вполне возможен. Род Аламберов был одним из древнейших в Сильвании.

Но теперь вспоминать об этом не было никакого смысла. И я уже не думала о чувствах к Дариану, которые всё еще жили в моем сердце. Сейчас мне было важно спасти отца. Моего доброго и кроткого отца, который никогда в жизни никому не делал зла.

— Титул герцога, мадемуазель Аламбер, теперь принадлежит не вашему отцу, а вашему дяде, — от черных глаз императора веяло холодом. — Разве вы забыли об этом? Что же касается прошения, то вам надлежит обратиться с ним в канцелярию дворца.

Он подал знак, и карета продолжила путь. А я осталась стоять, сжимая свиток в руках. Дариан не взял его у меня! Он не сделал для меня исключения, ясно дав понять, что прошлое ничего не значит.

Меня снова оттолкнули к стене, и на сей раз я уже не сопротивлялась.

Я пришла в себя только тогда, когда услышала чей-то жалобный крик. Сначала я подумала, что кричал ребенок, и стала озираться по сторонам, пытаясь понять, откуда шел звук. И не сразу поняла, что смотреть нужно было под ноги.

Кричал не ребенок. Вернее, ребенок, но не человеческий, а собачий. Щенок был совсем маленьким и ужасно худым. Он явно не ел уже несколько дней. Его шерсть была такой грязной, что определить ее первоначальный цвет не представлялось возможным.

Он дрожал от страха, но всё равно тыкался темным носом в ноги стоявших на площади людей, надеясь на их сострадание. Но вместо него получал пинки. И когда какой-то торговец пнул его так, что он отлетел в сторону и ударился о стену дома, я вскрикнула и кинулась к малышу.

Сначала я подумала, что от удара он испустил дух. Он не двигался, когда я склонилась к нему. Но стоило мне взять его на руки, как он очнулся и даже попытался махнуть своим облезлым хвостиком.

Я не смогла сдержать слёз. Этот малыш не видел от людей ничего, кроме жестокости, и всё же смог сохранить в себе способность порадоваться даже маленькой толике ласки. Через тонкую шкурку можно было прощупать каждое ребрышко щенка — до того он был худ.

Тут часы на тюремной башне пробили полдень, и я вздрогнула. А через несколько минут на высокой стене появился палач, державший в руках окровавленную голову казненного.