Карета, сделав крутой поворот, замерла перед покосившимися воротами. Кандида, испуганно моргая, судорожно схватилась за свой лорнет.

— Мы прибыли, сударыни! — раздался с козел хриплый голос кучера. — Ланжер.

Я открыла дверцу, спрыгнула на землю. Густой лесной туман, преследовавший нас уже пару часов, лениво перебирался через низкий каменный забор, наполовину заросший диким малинником и крапивой. А сквозь туман смотрел на нас старый двухэтажный господский дом. Возможно, когда-то он выглядел вполне величаво, но сейчас являл собой печальное зрелище.

Лорнет выпал из рук тоже вышедшей из кареты Кандиды, и ей пришлось согнуться, чтобы найти его в высокой траве. Мадемуазель Беркар явно ожидала увидеть что-то другое.

Дом встретил нас темными окнами, часть из которых и вовсе была заколочена досками. Штукатурка на фасаде пошла глубокими трещинами, и было уже невозможно определить ее первоначальный цвет.

Парадное крыльцо с колоннами нуждалось в ремонте, а дикий виноград разросся до чудовищных размеров: его тяжелые темные петли оплели всю балюстраду и теперь лезли прямо под крышу, напоминая лапы спящего лесного чудовища.

— Посмотрите на эти ступени, милочка! — Кандида поднесла кружевной платок к губам. — Они же покрыты мхом! Настоящим болотным мхом! Да есть ли здесь хоть кто-то из слуг?

Действительно, встретить нас на крыльцо никто не вышел. Лишь где-то на заднем дворе тоскливо и протяжно скрипнула какая-то дверь. А еще из леса, подступавшего к самому забору усадьбы, снова донесся леденящий душу волчий вой.

— Что мы станем делать, ежели тут не окажется никого вовсе? — Кандида принялась искать в кармане нюхательную соль, всем своим видом показывая, что вот-вот готова лишиться чувств. — Ваш дядюшка рисовал совсем другую картину. Он говорил, что эта усадьба одна из первых в этой части провинции.

Дядюшка готов был сказать что угодно, лишь бы она согласилась поехать со мной сюда.

— Если вы решите вернуться в столицу, мадемуазель, я не стану вас осуждать, — откликнулась я.

Для светского общества приличия были соблюдены — я уехала из Альберсвиля не одна, а в сопровождении компаньонки. А то, что эта компаньонка вернется в столицу в той же наемной карете, вряд ли кого-то будет интересовать.

— Ну, что вы, милочка? Я обещала его светлости, что присмотрю за вами.

Пока я плохо представляла себе, что буду делать здесь сама. Но почему-то я вовсе не чувствовала ужаса. Напротив, в этой дикой, запущенной, окруженной лесами усадьбе было что-то завораживающее. И я решительно шагнула на влажную от недавнего дождя траву, которой поросла идущая вдоль дома дорожка.

Я уже собиралась обогнуть дом и посмотреть, нет ли кого на заднем дворе, как вдруг тяжелая дубовая дверь дома медленно и словно бы неохотно приоткрылась, и в проеме показался огонек свечи, свет которого выхватил из темноты мужскую фигуру.

Слуга выглядел так, словно сам являлся частью этого древнего замшелого леса. Ему было лет под семьдесят, и хотя он всё еще оставался широким в плечах, время сильно пригнуло его к земле.

Вся его кожа была изборождена глубокими, словно нанесенными ножом морщинами, а густые седые брови почти полностью скрывали маленькие, колючие и невероятно проницательные глаза. С подбородка свисала клочковатая борода, в которой, казалось, запутались еловые иголки.

На нем были надеты потрепанный кафтан из грубого серого сукна и темные засаленные штаны.

Он, не торопясь, спустился с крыльца, чуть прихрамывая на правую ногу, и приподнял свечу, разглядывая наши лица.

— Я Эстель Аламбер. Дочь Генриха Аламбера. И теперь Ланжер принадлежит мне.

— Батюшки! — охнул слуга. Он даже не подумал поклониться. — А сказывали, что господский род извели вовсе.

Мне стало не по себе от этих его слов. Наши надежды о том, что в провинции люди были далеки от столичных новостей, не оправдались. Значит, даже здесь все прекрасно знаю, что случилось с моим отцом.

— Любезный! — возмутилась таким вопиющим нарушением манер Кандида. — Что за непозволительный тон? Где остальные слуги? Мы сильно устали в дороге. Живо проводи нас в комнаты, где мы сможем отдохнуть!

— Слуги, говоришь, госпожа? — старик сухо усмехнулся в бороду. — Да тут кроме меня да старой поварихи Рене, никого не осталось.

Эта новость была неутешительной. Если в доме нет слуг, то как же мы сможем навести тут порядок?

— Ну, чего стоите на сырости, хозяйка? — буркнул он. — Проходите в дом. Рене как раз травяной чай заварила. Сундуки я попозже втащу. Да двери за собой плотнее притворяйте — туман с болота ползет.

Пить чай пришлось на кухне, вместе со слугами, и этого расшатанные нервы Кандиды выдержать уже не смогли. Слёзы хлынули у нее из глаз, и я поняла, что она сильно жалеет, что мы отпустили экипаж.