В окрестностях столицы было много красивых домов тех аристократов, что предпочитали тишину предместий шумным центральным улицам. Но чем больше мы удалялись от Альберсвиля, тем беднее становились городки и деревни. Нам то и дело попадались навстречу крестьянские повозки, что везли молоко и зелень на городские рынки.

Поскольку в этот день мы обе проснулись рано, то первые пару часов пути Кандида предпочла досматривать прерванные сны под мерный, убаюкивающий стук колес. Это дало мне возможность сосредоточиться на собственных мыслях.

Если я хочу выяснить, кто взвалил свою вину на моего отца, то мне следует разобраться с хронологией событий и поговорить со множеством людей. И если второе возможно было только после возвращения в столицу, то на первом можно было сосредоточиться и в Ланжере. Для этого я взяла с собой все газеты за последние несколько месяцев, которые только смогла отыскать в нашем доме. Я уже просматривала их, когда шел судебный процесс, но тогда я не была достаточно внимательной и могла пропустить что-то важное.

Когда солнце поднялось на самую макушку неба, нещадно накаляя кожаную крышу кареты, и внутри салона стало трудно дышать, мадемуазель Беркар открыла глаза.

— Подумать только, — сокрушенно вздохнула она и поправила съехавший набок чепец. — Оставить столицу! Оставить общество, балы в лучших домах, саму надежду однажды снова быть допущенной во дворец! И ради чего?

Я промолчала. Я уже знала, что стоит мне ответить ей хоть слово, и это вызовет у нее желание разразиться новой тирадой. Поэтому вместо ответа я расправила складки на дорожном платье, уже покрывшемся тонким слоем серой дорожной пыли.

— Да-да, я знаю, что сейчас вы в опале, — сама себе ответила Кандида. — Но это же не могло продолжаться долго. Вам с сестрой следовало появляться хоть где-то, где вас согласны были принимать. Тогда, видя ваше смирение и желание загладить вину вашего отца (хоть она и из тех, о которых никогда не забывают), общество наверняка проявило бы к вам милость и позволило снова стать его членами.

Это даже звучало ужасно. А уж представить себе наяву, как я оставляла бы карточки в парадных столичных домов, надеясь, что кто-то из старых знакомых пожалеет меня и пригласит хотя бы на скромный прием, было и вовсе невозможно. Нет уж, без подобного общества я, пожалуй, смогу обойтись.

Кандида была еще не стара, но мне было трудно назвать ее точный возраст. У нее были тонкие губы, которые она то и дело сжимала в недовольную линию, и бледная кожа, усердно набеленная рисовой пудрой (мода на которую давно уже прошла). Выщипанные в ровную дугу брови словно застыли в выражении слегка брезгливого удивления ко всему, что ее окружало.

У нее была высокая и тоже немодная уже прическа, скрепленная дюжиной шпилек. Из-за дорожной тряски эта конструкция слегка накренилась, что придавало мадемуазель Беркар немного комичный вид.

Сегодня на ней было платье цвета увядшей розы с пожелтевшими от времени кружевами. Мы были в карете одни, и Кандида вполне могла позволить себе снять в такую жару с рук белые перчатки (что я сразу же сделала сама), но нет, она делала вид, что ей был совсем не жарко.

Время от времени она подносила к лицу лорнет и сокрушенно вздыхала. А каждый ухаб на дороге сопровождался ее причитаниями о слабых нервах и судорожными поисками флакончика с нюхательной солью.

— Надеюсь, в Ланжере будет приличное общество. Конечно, ему никак не сравниться со столичным, но ежели нас станут приглашать в гости хотя бы пару раз в неделю, то еще можно будет смириться с этой глушью.

Я не была уверена, что поблизости от нашего поместья найдется достаточное количество соседей, которых мадемуазель Беркар сочтет достойными себя. И уж точно не сомневалась в том, что перед каждым из них она будет задирать свой длинный столичный нос так высоко, как только сможет, чем наверняка оттолкнет от нас новых знакомых.

— Можем ли мы рассчитывать, милочка, что там никто не знает о преступлении вашего папеньки, и от нас не станут там шарахаться как от прокаженных?

Каждые два-три часа кучер делал короткие остановки, и на каждой из них Кандида находила за что отчитать или его самого, или станционного смотрителя. В такие моменты я предпочитала отойти с Лютым подальше.

И, разумеется, мы не заходили в придорожные трактиры (ибо «там питается только чернь»), а перекусывали прямо в карете холодным цыпленком и домашним лимонадом.

Каменная дорога давно сменилась грунтовой, и пыль поднималась столбом, уже с трудом позволяя нам рассмотреть пейзажи за окном. Я отметила только, что золотых пшеничных полей становилось всё меньше, а перелесков всё больше.

Наконец, дорога нырнула под темные своды дремучего леса. Карету с обеих сторон обступили столетние ели и дубы, почти закрывая свет. Теперь колеса стучали уже не по камням, а по бревнам старых болотных гатей.

Вдруг из чащи раздался первый протяжный волчий вой, тут же подхваченный стаей. Лошади испуганно заржали, а Кандида тихо пискнула.

И до того мирно дремавший на моих коленях Лютый вдруг встрепенулся, поднял морду вверх и влил свой тоненький голосок в эту грустную песню сородичей.

Глава 25