В глубине души я еще надеялась на то, что это окажется какой-то ошибкой. Что к месье Горану выходила всё же не она.

Наконец, по прошествии нескольких минут сестра ответила вопросом на вопрос.

— Кто тебе об этом рассказал? Тот человек, что приносил их? Где он нашел тебя?

Я мотнула головой.

— Это неважно, Ирен! Просто скажи, как ты могла отказаться от того, чтобы узнать, о чем думал отец перед смертью? Что он хотел нам сказать напоследок.

Я не могла говорить — слёзы душили. Но я хотела знать ответ.

И снова долгое молчание.

— Я сделала это ради нас с тобой, Эсси! Возможно, ты не поверишь мне сейчас, но это так.

Я нахмурилась. Я действительно ее не понимала.

— Я не знала, кем был тот человек, что принес письмо. Он мог быть подослан к нам намеренно кем-то из наших врагов. Чтобы скомпрометировать нас. Если бы я взяла письма, нас могли обвинить в том, что мы тоже заговорщики.

— Какая чушь! — воскликнула я.

— Это не чушь, Эсси! Ты, кажется, до сих пор не понимаешь, в каком положении мы находимся. Мы должны быть осторожны. Мы должны думать над каждым словом и шагом, если не хотим навредить себе еще больше. Что, если бы в этих письмах оказалось что-то опасное?

— Отец не стал бы подвергать нас опасности!

— Он уже подверг нас опасности, Эсси! Пойми ты это! Да, возможно, его втянули в заговор обманом, он всегда был чересчур доверчив. Но сути дела это не меняет. Я слышала, что у некоторых заговорщиков были арестованы жены и даже дети. Об этом не писали в газетах, но это так. И я не хочу, чтобы это случилось с нами. Понимаешь? Ты же не взяла эти письма? Они не у тебя?

— Нет, — почти прошептала я.

— Пообещай мне, что если этот человек придет к тебе снова, ты прогонишь его! И не притронешься к этим письмам! Пообещай мне, Эсси!

Глава 19

С месье Гораном мы условились встретиться на Рыночной площади в единственный день недели, когда самого рынка там не было — в понедельник. Но эта встреча едва не сорвалась, потому что в воскресенье вечером из Биарнса приехала Наоми, и за ужином мы все вынуждены были выслушивать ее жалобы.

Она жаловалась на всё — на жестокость преподавателей, которые вздумали измываться над ней на экзаменах и по двум предметам поставили неудовлетворительные отметки, на мадам Бонсон, назначившую ей пересдачу на начало учебного года, из-за чего ей придется все каникулы не отдыхать, а заниматься, на плохую дорогу, на старую почтовую карету, в которой по этой дороге ей пришлось трястись.

Она жаждала сочувствия, и она сполна его получила. Кэрол пообещала ей в качестве компенсации за измученные нервы поход к модистке за новым бальным платьем, а Джонатан заверил, что он лично напишет мадам Бонсон и попросит ее проявить снисхождение и повлиять на неуступчивых учителей.

— Может быть, тебе не стоило переводиться в этот пансион и лучше вернуться в прежний? — единственная здравая мысль во всём этом прозвучала из уст кузена Брайана.

Но на него в ответ на это с возмущением накинулись и родители, и сестра, и он быстро признал свою ошибку и их правоту.

— Может быть, они отыгрались на мне за упрямство Эстель? — в своем провале Наоми готова была винить кого угодно, только не себя саму. — И если бы она сделала то, что требовалось, они бы отнеслись ко мне совсем по-другому.

Теперь все они с укоризной смотрели на меня. Мне стоило большого труда сдержаться и промолчать. Если бы я начала дерзить, на следующее утро меня бы могли не выпустить из дома.

— Если Эстель виновата в этом, то ей же и надлежит это исправить, — сердито сказал дядя. — Ты слышала, Эстель? Ты будешь заниматься с Наоми теми предметами, по которым ей предстоит переэкзаменовка. И приступите вы к урокам завтра же утром!

Я содрогнулась, стоило мне подумать, что встреча с месье Гораном не состоится, и я не получу папенькиных писем. К счастью, утром дядя рано уехал по делам, а Кэрол и Наоми предпочли подольше поспать. Так что сразу же после завтрака я выскользнула из дома.

Я вышла за два часа до назначенного времени, боясь, что позже улизнуть не получится, и теперь медленно брела по улицам и вспоминала, как я впервые приехала в столицу с папенькой.

Тогда я была еще ребенком, и меня поразили и величественные здания, и толпы народа, и шум, от которого закладывало уши. Я не понимала, как можно было не заблудиться на ее бесчисленных улицах.

Но сейчас я знала, куда мне нужно было идти, и старалась не отклоняться от маршрута. И остановилась я лишь однажды — когда мне пришлось пересечь Дворцовую площадь.

Императорский дворец был еще в трауре, и флаги на его башнях были приспущены. Что лишний раз напомнило мне о трагедии, случившейся несколько месяцев назад и разделившей мою жизнь на «до» и «после».

И как раз когда я стояла и смотрела на кованые ворота монаршей резиденции, через которые когда-то проезжала и наша карета, ко мне подскочил парнишка, что продавал газеты.