И повел бы так себя снова. И снова. И снова, черт побери!

Да!

Мне похуй!

Это девчонка моя, и пока до нее это со всей пугающей реальностью не дойдет, я не успокоюсь.

— Ничего.

Пожал плечами. Улыбнулся. Откинулся на спинку кресла и чуть прикрыл веки, складывая руки на животе и принимая максимально равнодушный вид. Сибарит на выгуле, но внутри меня все клокотало. Во-первых, потому, что это все дерьмо стало достоянием широкой публики. Во-вторых, потому, что я все так критически запустил.

А ведь мог сделать все иначе. Мог!

Задушил бы Мару романтикой, и она бы потекла.

Блядь...

Моя ошибка была в том, что я наивно полагал, будто бы Крапива, как и все девчонки, что были до нее, просто выбросит белый флаг и капитулирует мне. Закусился я. Не уступил ей вовремя. А она каждый раз горела ярким пламенем в моих руках, но не пасовала. Уважала себя. Другая бы уже из трусов выпрыгнула, а эта, даже кончая мне на пальцы, гордо задирала голову.

Мол, выкуси. Я либо королева, либо мне ничего не надо.

Хотя...

На другой я бы так не завис эпически, верно?

— Я думал, ты перегорел этой Крапивиной, сын, — на тяжелом выдохе протянул отец, а я лишь в отрицании дернул подбородком.

— Думать меньше надо, папа, а соображать больше.

— И что? Будешь ее по углам тискать, пока не сорвешься и не совершишь нечто действительно непоправимое, м-м?

— Это не твое дело..., — прорычал я.

— Ошибаешься!

— Ты позвал меня сюда нотации почитать? — осклабился я. — Так поздно, я мальчик взрослый и сам с этим прекрасно справляюсь.

— Так нам дать ее заявлению ход? От двух до четырех по совокупности лет, Каха! Прием! Как слышно? Ты чем думал, вообще?

И все! Закончился я. Но не взорвался. Просто потух. Раз — и нет меня больше.

— Ничем я не думал, папа. Ничем! Ясно тебе? Неспособен я рядом с ней думать!

Потому что…

Я ее люблю!

После этих слов, и тех, что я проговорил лишь в своих мыслях, в комнате воцарилась гробовая, гнетущая тишина. Мне самому стало страшно. Ведь я от этих чувств изматывающих, сколько бегал? И вот — догнал. Прилетело по затылку знатно. В мясо просто! И дышать тяжело стало, будто бы я не воздух вдыхал, а склизкую, мерзопакостную жижу.

Что это?

Отчаяние?

Да хрен бы там! Все равно я Мару себе заполучу! Любой ценой. Любой...

— Каха...

— М-м? — я поднял на отца размотанный в хлам взгляд. Сфокусироваться не получалось. Пульс шарашил по вискам с такой силой, что меня замутило.

— Как думаешь, зачем сюда приезжал Коган?

— Чтобы утереть тебе нос тем фактом, что твой сын не такой уж и чистенький, как ты когда-то считал? — усмехнулся я.

— Нет, Каха, Коган сюда приехал, потому что я его об этом попросил.

— Подтирать мне зад не надо, — отмахнулся я и с вызовом на него посмотрел.

Но зря. Мой старик глядел на меня ровно. И не так, будто бы ему было стыдно за мое наследие. Вовсе нет. Но уж совсем меня поразили его следующие слова:

— От осинки не родятся апельсинки. Слышал о таком, сынок? Просто у твоего отца слишком короткая и слишком услужливая память. Но да, и я когда-то был молодым и горячим. Встретил твою мать, когда ей было всего шестнадцать. Влюбился в нее сразу и без памяти. А потом капал на нее голодной слюной, отгоняя женихов, пока ей не исполнилось восемнадцать.

Чего???

***

Листаем дальше, чудесные!

Там еще одна глава)

Глава 2.2

Каха

— Погоди, — нахмурился я, — ты же говорил, что вы были со школы обручены.

— Сказка для дураков, — скривился Шато. — Невеста у меня действительно была. Хорошая, из богатой и уважаемой семьи. Ее звали Ница Чавчавадзе.

— Тетя Ница? Мамина подруга? — округлил я глаза.

— Да.

— Ничего не понимаю..., — развел я руками.

— Орбелиани — древний род, Каха. Представители этой фамилии веками играли главенствующие роли в политике, культуре и науке той страны, из которой я родом. Представь себе, что испытал мой досточтимый отец, когда я заявил ему, что не женюсь на Нице, потому что влюбился в Люлию Царенову — дочку уборщицы в нашем доме.

— Что? — охнул я.

— Я разорвал помолвку. Отец от меня отрекся и лишил наследства. Я, чтобы до него окончательно дошло, что мне плевать на его санкции — взял в браке фамилию жены, навсегда вычеркивая семью Орбелиани из своей жизни. Я тебе больше скажу: мы с твоим дедом до сих пор на ножах.

— Твою мать, — ошалело откинулся я на спинку стула, в полнейшем ахтунге взирая на своего отца.

Да уж...

Гены, как говорится, не пропьешь. И пальцем не сотрешь.