Темный. Греховный. Полный обещаний, которые, как мне кажется, я хочу заставить его исполнить.

— Я выпорю тебя ремнем, прежде чем трахну.

Слова обжигают. Клеймят меня. Жар молнией взлетает по позвоночнику. Меня никогда не пороли ремнем. Но то, как он произносит это — собственнически, уверенно, властно, — заставляет все тело напрячься от желания ослушаться.

Просто чтобы узнать, каково это.

— Да, сэр, — шепчу я совершенно искренне.

И делаю в точности то, что он велел.

Иду в спальню, снимаю одежду и ложусь на кровать. Простыни прохладные подо мной, а кожа уже пылает от желания. Я обнажена, изнываю, каждый нерв натянут до предела. Скользнув рукой между бедер, я ахаю.

Я насквозь мокрая.

Скользкая.

Набухшая.

Изголодавшаяся.

Я думаю о нем. О его руках. Голосе. Весе его тела, прижимающего меня к постели.

О его ремне.

Я все ближе, гонюсь за краем, пока не оказываюсь прямо там — на самом обрыве.

Хочу ли я сорваться? Хочу ли испытать его, спровоцировать обещанное наказание? Познать вкус его ярости?

Нет.

Пока нет.

Где же он?

Шейму-у-ус…

Я убираю руку, и тело дрожит. Каждый нерв пылает от отчаянного желания. Я лежу, вслушиваясь. Звякает посуда. Шумит вода. Из кухни доносится его голос.

Сердце подпрыгивает, но он всего лишь разговаривает по телефону.

Раздраженная, я переворачиваюсь на бок. Снова прикасаюсь к себе, пальцы входят в быстрый, глубокий, сокрушительный ритм. Второй рукой стискиваю грудь, сжимаю и оттягиваю сосок, пытаясь удержаться.

Думаю о ремне.

О его тяжести.

О коже.

О хлопке по телу.

И в тот же миг срываюсь.

Я кончаю мощно.

Слишком мощно.

Тело дергается, содрогаясь от одной волны за другой, и они никак не прекращаются. Я пытаюсь. Клянусь, я пытаюсь остановиться.

Но не могу.

И тут я вижу его.

Он стоит в дверном проеме.

Руки скрещены на груди, глаза темные, непроницаемые и опасные.

— Ты этого не сделала, — рычит он.

— Я… — начинаю я, но слова умирают в горле.

— Скажи мне, что ты не ослушалась и не заставила себя кончить.

Твердый контур его члена под джинсами подсказывает: возможно, он хочет, чтобы я призналась в своем проступке.

— Эм-м, я не хотела, — шепчу я, словно это что-то изменит.

Словно то, что мы оба потеряли контроль, может все уравновесить.

Но не может.

— Это просто случилось, Шеймус. Клянусь, я не хотела, чтобы так вышло.

— Но вышло, — рычит он, делая шаг вперед. — Ты себя контролировала. Я сказал тебе, что делать. Велел не кончать. А ты все равно решила кончить.

Он крадучись пересекает комнату, и внезапно передо мной уже не просто Шеймус.

Передо мной Гробовщик.

Мужчина, при виде которого взрослые мужики писаются от страха.

Самый страшный человек в Европе.

И теперь я понимаю почему.

Я инстинктивно отползаю по кровати, хотя настоящего страха почти не чувствую. Потому что под ужасом скрывается желание.

Я хочу этого.

Хочу его.

Потому что это Шеймус.

Мой Шеймус.

Он ведь не причинит мне настоящей боли.

Правда?

— Позволь кое о чем тебя спросить, ангел, — говорит он.

Словоангел должно звучать в его устах сладко. Нежно, ласково.

Но не звучит.

Сквозь него проходит стальная нить, переплетенная с предостережением. Она велит мне не расслабляться. Не путать нежность с милосердием.

— Я держу свое слово?

Он сказал, что женится на мне. Поклялся, что вернется. Обещал, что ушел лишь потому, что его забрали против воли, вырвали из моей жизни и заперли, заставив меня чувствовать, будто я ничего не значила.

Будто мы ничего не значили.

Когда-то я ответила бы отрицательно… сказала бы, что он вообще ничего собой не представляет.

Но теперь?

Теперь я знаю правду.

— Да, сэр, — шепчу я.

Слова едва срываются с губ, словно сами боятся показаться на свет. Произнести правду вслух — все равно что заплатить чем-то, чего я уже никогда не смогу вернуть.

Он наблюдает за мной.

— Что, по моим словам, должно было случиться, если ты кончишь без разрешения?

Во рту пересыхает.

— Ты сказал, что отшлепаешь меня, — бормочу я, опуская взгляд.

Жалею, что пришла сюда.

И рада, что пришла.

Одновременно хочу всего и ничего.

— Подробно, Зоя. Я сказал не это.

О боже.

— Ты сказал, что выпорешь меня ремнем, — шепчу я, чувствуя, как пылает лицо.

Стыд прокатывается сквозь меня огненной волной, но под ним пульсирует нечто другое.

Более горячее.

Более опасное.

Это унизительно.

Это страшно.

Это возбуждает.

Он такой огромный. Такой властный. Каждое движение осторожно и просчитано. В нем нет ни колебаний, ни сомнений.

Он не блефует.

Он приводит обещания в исполнение.

— Сказал, верно?