— Я знаю, — отвечаю я, но едва слова слетают с губ, как молния снова рассекает небо, так близко, словно вот-вот сорвет с дома крышу. — Просто кажется… что гроза совсем рядом.

— Она и есть рядом, — произносит он, окидывая взглядом оконное стекло.

Снаружи небо потемнело, густые грозовые тучи поглотили свет. А потом начинается дождь — резкий, внезапный, беспощадный. Он хлещет по стеклам, словно пытается когтями прорваться внутрь.

— Хорошо, — говорит Шеймус скорее себе, чем мне, и кажется довольным. — Возможно, электричество отключится. Зато гроза даст нам немного времени.

Он поворачивается, и мягкий свет лампы отражается в его глазах. Снова появляется этот блеск. Лукавая, порочная искра прячется в улыбке, словно тайна, известная лишь мне.

Воплощенный дьявол, улыбающийся только для меня.

— Люди моего отца не любят дождь.

— Хорошо, — повторяю я, отвечая ему собственной улыбкой.

Моя улыбка медленнее, теплее и чуть опаснее.

— Значит, у нас будет еще немного времени вдвоем.

— Ага, — рокочет он, наклоняясь и касаясь губами моей щеки.

В этом жесте больше собственничества, чем нежности.

— Немного времени, чтобы сделать этого ребенка.

Низко в животе разливается тяжелый жар, медленный и густой, словно мед по горячей коже. Я без колебаний отвечаю на его улыбку.

— Ага, — шепчу я, произнося слово так, как ему нравится: мягко, с ирландским выговором и оттенком чего-то большего, чем простая нежность.

Он хрипло смеется, и этот звук пробуждает в моей груди нечто первобытное.

— Но сначала, — говорит он, отступая ровно настолько, чтобы бросить на меня многозначительный взгляд, — давай поедим. Я умираю с голоду. На этот раз позволь мне приготовить тебе еду.

Он предлагает это с чрезмерным воодушевлением, словно пытается что-то доказать. Да, в этом есть забота, но еще и озорство.

Я стараюсь, Господи, как же стараюсь не поморщиться. Но лицо меня выдает, и он все замечает.

Шеймус запрокидывает голову и смеется. По-настоящему — глубоко, звучно, без всяких ограничений. Его смех наполняет комнату и согревает воздух.

— Ну же. Ты ведь можешь меня научить? Просто немного отдохни, любимая. Я способен сварить макароны. Кто вообще может испортить макароны?

— Действительно, кто? — бормочу я себе под нос с ухмылкой.

Когда он поворачивается к кухне, я шлепаю его по заднице. Он вскрикивает и улыбается как безумец.

Шеймус достает пачку макарон какой-то неизвестной марки, которую я никогда раньше не видела, бросает их в кастрюлю и ставит вариться.

Через пять минут начинается хаос.

Каким-то образом он умудряется их сжечь. Я даже не понимаю как. В одну минуту вода спокойно кипит, как ей и положено, а в следующую уже воет пожарная сигнализация. И прямо посреди этого безумия он хватает меня и целует так, словно наступает конец света, а наша еда вовсе не испорчена.

Я сгибаюсь пополам от неудержимого смеха и едва могу дышать. Я чуть не описалась от выражения полного недоумения на его лице, когда он стоит с деревянной ложкой в руке, словно она его предала.

— Какого черта я сделал не так? — спрашивает он, проводя рукой по волосам.

— Отвлекся на свою новую жену, — хихикаю я, все еще пытаясь отдышаться.

Он стонет, словно молча страдающий мученик.

— Ладно. Давай договоримся. Ты всегда готовишь, а я убираю, ага?

— Мне нравится эта сделка, — отвечаю я с лукавой улыбкой.

Он открывает бутылку красного вина — темного и, скорее всего, дорогого — и разливает нам по бокалу. Я роюсь в шкафчиках, нахожу в холодильнике немного мяса, банку томатов и головку чеснока, которая едва подает признаки жизни.

Все необходимое.

Через несколько минут кухня наполняется густым ароматом лука, обжаренного на сливочном масле, и говядины, подрумянивающейся с травами и свежемолотым перцем.

— Простая еда — самая вкусная, — говорю я, помешивая соус.

— Так и есть, — соглашается он, глядя на меня так, словно я сотворила съедобное чудо.

Я нахожу в холодильнике хрустящий батон, намазываю его чесноком и сливочным маслом, посыпаю травами и отправляю под гриль, пока хлеб не становится золотистым, хрустящим и идеальным.

— Выглядит невероятно, — говорит он с широко распахнутыми от благоговения глазами. — Забудь о детях. Может, тебе стоит просто готовить для меня, любимая.

Я смеюсь, но под смехом остается нечто маленькое и тихое, что никак не желает исчезать.

— Я слышала истории о Кинане Маккарти, — тихо говорю я, не глядя на него. — Надеюсь, ты сказал правду и твоя мать действительно способна его смягчить.

— Мой отец не плохой человек, Зоя, — отвечает он, откладывая вилку. — Мы ведь уже говорили об этом, ага? Его проблема со мной… в том, что он прислушивается к советам лучшего друга.

— Зачем ему это делать? — спрашиваю я, чувствуя, как в голос пробирается раздражение. — Ты кажешься надежным.