— Они знают, — говорит Колм. — Или скоро узнают. Когда ты забрал ее, то все ясно дал понять.

— Ага, — отвечает Шеймус.

Никаких извинений.

Просто факт.

— Тогда действуй на опережение, Шеймус. Покажись им, прежде чем они начнут вышибать двери. Ты знаешь, как все устроено.

Его голос становится ниже, серьезнее, словно сила притяжения в комнате внезапно увеличилась.

— Ты знаешь своего отца. И потеряешь последние крохи его снисхождения, если не начнешь действовать сейчас.

Шеймус отвечает не сразу. Его челюсть намертво сжимается, а знакомое подергивание щеки выдает напряжение. Он смотрит на Колма так, словно не знает, поблагодарить его или что-нибудь разбить.

Наконец один раз кивает.

— Завтра мы поедем.

Мое сердце сбивается с ритма.

Завтра.

Теперь это не просто нависающая над нами возможность.

Это обещание.

План.

Мы покидаем этот маленький уголок украденного покоя. Идем прямо в огонь, в самое сердце ожидающих нас ярости и осуждения. Что мы обнаружим по другую сторону, я даже представить не могу.

Возможно, разлуку.

Или нечто хуже.

Колм выдыхает, и теперь в нем появляется что-то более мягкое. Он поворачивается ко мне и кивает.

— Рад был познакомиться, любимая, — говорит он с неожиданной теплотой.

А затем уходит, резко развернувшись и выскользнув за дверь без единого слова.

За ним щелкает замок, а Шеймус уже закрывает засов. Он прижимается лбом к дверной раме, дыша тихо и неровно.

— Блядь, — бормочет он.

Я жду… позволяя тишине разрастаться вокруг нас.

Когда он наконец поворачивается ко мне, в его глазах все та же усталость. Но они по-прежнему живые.

Все еще пылают ради меня, даже когда все остальное в нем, кажется, начинает трескаться.

— Иди ко мне, ангел, — нежно произносит он.

И я иду.

Шагаю в его объятия так, словно всегда им принадлежала. Он обнимает меня, и я прижимаюсь лицом к его груди. Подхожу ему идеально.

Словно нас высекли именно для этого.

Создали друг для друга в мире, который хочет нас разлучить.

— Послушай, Шеймус, — шепчу я. — Мы ведь переживем это, правда?

— Конечно, переживем, — сразу отвечает он, словно поражение даже невозможно представить.

В его голосе вспыхивает тот огонь, которому я научилась доверять.

— Тогда давай покончим с этим. Мы знаем, что нужно делать.

Он слегка отстраняется, чтобы видеть мое лицо. Его взгляд проникает в самую глубину, ищет нечто большее, чем простое согласие. Ему нужна моя вера. Он поднимает руку и проводит костяшкой пальца под моим подбородком — так нежно, что становится больно.

— Скажи мне, — просит он. — Скажи, что, по-твоему, нам следует сделать.

Теперь в нем есть нечто обнаженное, беззащитное. Словно этот миг, это приглашение стать ему равной обходится дороже крови. Словно позволить мне нести хотя бы малую часть его бремени — самое сокровенное, что он когда-либо делал.

И я это чувствую.

Господи, как же я это чувствую.

Я сглатываю, не отрывая от него глаз.

— Нам нужно завести ребенка.

Его глаза расширяются, словно я только что вложила ему в ладони звезду. Потрясение раскалывает его изнутри, но это не страх.

Нет, нечто более нежное.

Возможно, надежда.

Изумление.

— Нужно, правда? — произносит он едва слышно.

Я киваю.

— Даже твой отец… даже мой брат. Они не смогут с этим спорить. Если мы объединим наши семьи…

— Верно, — перебивает он, и в нем разгорается искра. — Я знаю. Ребенок, — повторяет он, словно все еще примеряет это слово. — Никогда не думал, что захочу детей. Никогда особенно не любил младенцев… Но с тобой, дорогая…

Он умолкает и качает головой, словно сам не может поверить, куда привело его собственное сердце.

— Да, — тихо говорю я. — Ребенок. Я знаю, что это не решит всех проблем. Знаю, что нам предстоит. Будет опасно. Жестоко.

Я провожу большим пальцем вдоль его подбородка, ощущая горячую шершавость щетины, тепло его кожи. Он перехватывает мою руку, целует большой палец, а затем кладет обе ладони мне на бедра, словно ищет во мне опору.

— Нужно, — соглашается он. — Нам предстоит столкнуться с гневом моей семьи. С Брэнсоном. И с тем, что решит твой брат.

— Моя семья… Я тяну время. Пока они считают, что я в безопасности… они не нанесут удар. Пока нет.

Он медленно кивает.

— Я знаю, что ты в это веришь.

— А ты нет.

— Я не могу.

И я его понимаю. Он не умеет просто верить, ведь всю жизнь знал лишь предательство и борьбу за выживание. Надежда — не та роскошь, которой он способен доверять.

Над нами раздается такой громкий и внезапный удар грома, что меня буквально подбрасывает. Я вздрагиваю.

Он низко смеется и крепче прижимает меня к себе.

— Это всего лишь гром, детка, — бормочет он мне в волосы.