Моя бы воля – я бы просто вытряс душонку из этого чмошника. Но раз ей так хочется – постараюсь сдержаться. Я пожал плечами, типа, ладно, пусть говорит.

– Расскажи, как все было, – обратилась она к нему.

Томашевский молчал, глядя себе под ноги. Потом тихо произнес:

– Прости меня, Ева. Я правда не хотел. Я знаю, что это не оправдание, мне ужасно стыдно перед тобой, но…

Он опять заткнулся, повесив голову.

– Не хотел он, – скривился я. – Еще скажи – тебя заставили.

Он вдруг вскинулся, посмотрел мне прямо в глаза.

– Да. Заставили.

– Под дулом пистолета, не иначе, – хмыкнул я. А он ответил:

– Хуже.

– В каком смысле? – спросила Ева.

– Никита шантажирует меня. Если бы я не сделал, как он сказал, он бы… он… В общем, у него есть видео, где мой отец… короче, он там с какой-то левой теткой… в его машине. Они типа любовники. Никита обещал отправить видео маме. А она… ей нельзя волноваться. Сердце больное. Она два года назад перенесла сложную операцию. Еле выжила. Никита это знает. Он же рядом был, когда… ну с мамой все это происходило. Поддерживал. Даже просил своего отца, чтобы тот позвонил главврачу, и тот всё устроил как можно лучше… А потом, ну, спустя месяца два или три... уже не помню... показал мне это видео.

– Так он давно тебя шантажирует?

– Да... Он все это время давил на меня. Требовал то одно, то другое. Заставлял, чтобы я всегда участвовал в его забавах. Я делал ужасные вещи, – голос Томашевского дрогнул. – Мы били бомжей… и я бил. Мы издевались над Анфисой.

– Кто такая Анфиса? – спросила Ева.

– Умственно-отсталая. Ее весь город знает. Безобидная и доверчивая. Ей… не знаю, где-то под тридцатник, но она как маленькая девочка. В детстве переболела менингитом и вот… Никита тогда предложил ей прокатиться, завез в лес и там гоняли ее… Я не хотел, я никогда ничего не хотел… Но он сразу угрожал этим проклятым видео.

Томашевский на пару секунд замолк. Потом, сглотнув, произнес:

– Чтобы мама ни о чем не узнала, мне пришлось шантажировать собственного отца… чтобы он нас в свой клуб пускал в любое время, чтобы нас там бесплатно обслуживали. И вот когда с Анфисой начался кипиш, чтобы подтвердил, что мы были в клубе…

– И твой отец на это велся? – удивилась Ева. – Подчинялся Никите?

– Он не знает про Никиту. Понятия не имеет. Он думает, что это я такой урод. Что шантажирую его по собственной воле.

– Так ты все ему расскажи!

– Нет, я не могу. Я боюсь. Вдруг он сделает, как обещает? Да наверняка сделает! Никита – очень мстительный. Он никогда никому ничего не забывает и не спускает.

– И что теперь – всю жизнь ему подчиняться? Но это бред! А если в другой раз он тебе скажет убить. Пойдешь и убьешь?

– Нет… не знаю… Я просто жду, когда кончится школа… а потом уеду. Да и Никита уедет.

– Это не выход. Расскажи всё отцу. А тот, если вдруг что, пусть твоей маме скажет, что это вранье, да и всё. А видео – подстава. Или фейк. Сейчас и не такое наклепать можно. Да и вообще, Борь, он – взрослый мужик. Ладно, он думал, что это ты им манипулируешь. Может, это его как-то дезориентировало или морально убивало. Может, стыдно было перед тобой за эту свою связь. Но уж с Головиным он разберется. К отцу его на худой конец обратится. И главное, ему станет гораздо легче, когда узнает, что это не ты… вернее, что ты не по своей инициативе…

Однако Томашевский упрямо тряс головой и повторял:

– Нет, не могу я так рисковать…

8

Ева

Сегодня выпал снег, в последний день ноября. И раньше пробрасывало, но тут лег уже основательно. За ночь намело целые сугробы. Так что мне пришлось в спешке искать зимние сапоги.

Когда я выбежала из дома – Морозов поджидал меня у подъезда. Опять без шапки! И вот что с ним делать?

– Ну-ка иди сюда!

Он шагнул ко мне, и я натянула ему на голову капюшон куртки.

– Ты мне нужен здоровым, понял?

– Да тепло же, – улыбнулся он, но капюшон скидывать не стал.

Когда мы подходили к школе, у ворот остановился черный джип. Это Головина привезли на уроки.

Я держала Макса под руку и сразу почувствовала, как закаменели его мышцы. Так что вцепилась в него еще крепче. На самом деле этого я и боялась – их встречи. А именно того, что Макс набросится на Головина, изобьет его, если не покалечит. О последствиях он, глупенький, совсем не думает.

Я, конечно, все выходные внушала ему, чтобы он не связывался с Головиным, но он упрямо твердил:

– Я так не могу. Он тебя обидел. Как я, по-твоему, должен это стерпеть? Такое нельзя спустить.

– Если ты его изобьешь, ты не его накажешь, а себя, меня и бабушку свою. Они тебя посадят. Причем с их связями – дадут по полной. Ладно я, хотя мне даже представить страшно такую долгую разлуку, но, как думаешь, твоя бабушка второй раз такое переживет?

Макс на это молчал и злился. И вот теперь Головин маячил у него перед глазами, лощеный, надменный, довольный собой.

– Никакого мордобоя, – напомнила я, чувствуя себя хлипенькой преградой, пытающейся сдержать стихию.