Макс скривился, мол, ерунда всё, не стоит и говорить.

– Ну? – не отставала я.

– Сказала, что самое место мне в тюрьме, это если кратко.

– Ну это лирика и ее мечты. А конкретное что-нибудь было?

– Сказала, что направит ходатайство, чтобы меня поставили на учет.

– Вот коза! А ты ей сказал, почему ты так с Головиным?

– Нет, конечно. Еще б я жаловался.

– Ну и зря!

Морозов отмахнулся, мол, даже слушать такое не желает. Вот же бестолковый упрямец!

– Ев, ну это детский сад. И днище. Да и не поверила бы она мне. Ты что, она ж на Голову буквально молится.

– А я бы подтвердила.

Макс на это только хмыкнул:

– Ев, прости, но для директрисы ты тоже не авторитет.

– Борю Томашевского можно попросить. Мутного…

– Ты шутишь? Чтоб я просил о чем-то Мутного? После того, что он с тобой сделал? А Томашевский твой – ссыкло. Максимум – может тайком на Головина постукивать так, чтоб никто не узнал.

– Ладно, – вздохнула я. – В конце концов, ничего страшного не произошло. Ну повалялся Головин на полу пять минут… Это даже на хулиганку не тянет. И на учет тоже. Ты же его не бил?

– А прогиб через себя считается?

– Это что?

– Ну, бросок…

Я с досады выругнулась.

– У них зачтется.

А на следующий день нас осчастливила классная: директриса велела организовать экстренное собрание в ближайшую пятницу. И присутствовать должны все: и родители, и ученики, и даже инспектор из ПДН. Эта дура решила устроить суд над моим бедным Дровосеком. Нет – судилище.

Макс сильно переживал из-за бабушки. Сначала вообще не хотел ей ничего говорить, но классная тем же вечером наведалась к ним домой и лично вызвала на собрание, заодно расписав, какие бесчинства творит ее внук. Бабушке, ожидаемо, стало плохо, и ночью ее увезли на скорой. Но зато на это чертово собрание она все-таки не попадет. Там бы ее окончательно добили.

***

Директриса расстаралась. Накануне устроила генеральную уборку. Припрягла вылизывать школу абсолютно всех. Даже шпану – они чистили во дворе снег.

У нас тоже отменили два последних урока, чтобы мы драили класс и коридоры.

Я, разумеется, возмутилась и ничего мыть не стала. Так и сказала классной:

– Я сюда хожу знания получать, а не участвовать в спектакле «Как пустить пыль в глаза».

– Кто бы сомневался, – фыркнула классная. И выставила меня вон.

Макс тоже не остался, но ему надо было в больницу к бабуле.

Все остальные, как пионеры, дружно взялись наводить красоту. Даже Головин на этот раз убирал со всеми вместе. И что совсем немыслимо – снизошел до нормального человеческого общения. Сама видела, когда спускалась в гардероб, как из уборной вышла Сорока с полным ведром, и он к ней подскочил с лучезарной улыбкой:

– Варь, ты что, зачем ты тяжести таскаешь? Давай я понесу! – и забрал у опешившей Сороки ведро.

Ну, конечно, к собранию надо было подчистить свой образ.

А самое нелепое – моя мать, которая все эти дни даже не вспоминала про меня, решила вдруг тоже заявиться на собрание.

– Сергей Константинович сказал, что все родители должны быть, – тараторила она в телефон, когда я стала ее отговаривать.

В пятницу школа сияла. Директриса распорядилась, чтобы на все окна повесили шторы. И цветов в нашем классе стало вдруг в два раза больше.

Весь день Никита, который сроду ни с кем не здоровался, запросто болтал с Калугиным, Сурковым, Чумой, да со всеми. Этакий милый рубаха-парень. Откуда что взялось! Иногда он бросал на меня внимательные взгляды, а я вообще с него глаз не сводила. Наблюдала.

Собрание должно было начаться в два ровно. Все родители к этому времени уже были на месте. Мы тоже. И даже инспекторша из ПДН явилась. Опаздывал только отец Головина. Ну и моя мать, конечно.

Всех разместили в классе. Однако собрание не начинали, ждали его.

Родителей рассадили за партами по двое, учеников – по трое. Только мы с Морозовым, как отщепенцы, сидели парой. И одна парта пустовала в ожидании Головина-старшего.

Я рассматривала родителей своих одноклассников. Мать Сороки я узнала сразу. Морозов с ней, кстати, поздоровался, а она посмотрела на него так, будто Макс не Никиту, а ее дочь глубоко обидел.

Еще я обратила внимание на отца Бори Томашевского. Он казался вполне приятным, но очень усталым, каким-то даже выдохшимся.

А инспекторша мне не понравилась. Выглядела как злая бульдожка, которая на низком старте ждет команду «фас». Сидела она рядом с нашей классной за учительским столом и сканировала нас немигающим взглядом.

Несколько раз забегала к нам в кабинет директриса, вызывала Никиту, спрашивала, где его отец. Наконец подъехал и мэр, задержавшись почти на час. Но никто его, разумеется, не попрекнул. Даже инспекторша, хотя она злилась больше всех и постоянно на часы поглядывала, пока ждала. А тут вместе со всеми давай расшаркиваться перед Сергеем Константиновичем.