– Мама, это ведь ошибка? Ну не может же такого быть! Мы же с ним… Я же люблю его… – молила я, давясь слезами.

Но она твердила одно:

– Ева, прости меня.

Я вскочила на ноги, повторяя: нет! Нет!

Метнулась к окну. Вцепилась в подоконник. Казалось, это какой-то кошмарный сюр, который сейчас развеется. Потому что ну не может такого быть!

Я снова подлетела к матери.

– Зачем ты это делаешь со мной?! Ты же меня сейчас убиваешь!

Она стала горестно подвывать. А мне от отчаяния хотелось на стены лезть.

Часть меня яростно сопротивлялась этой дикости, но в то же время именно это поведение матери разрывало мое сердце в клочья. Я знаю ее как облупленную, вижу, когда она врет, когда манипулирует, когда что-то изображает и прикидывается. Все ее уловки шиты белыми нитками и считываются на раз. Но тут совсем другое. Ее страх, ее слезы и даже ее раскаяние были неподдельными.

Я еще по инерции повторяла: нет, не может быть. Но сама медленно и неотвратимо погружалась в ледяной ужас.

– Зачем ты так со мной? За что?! Ответь! – трясла я ее за плечи, но слышала лишь глухие рыдания...

20

Ева

Не выдержав, я схватила кружку чая, который так и стоял перед ней нетронутый, и с яростным криком запустила в стену. Потом как подбитая сползла на пол, рыдая в голос. Я чувствовала себя израненной, истекающей кровью. Тело горело как в огне, и боль была самая настоящая, физическая и нестерпимая. Как будто с меня содрали кожу.

Я сидела на полу, обняв колени, покачиваясь взад-вперед и сотрясаясь в безудержном плаче.

Максим – мой брат? Как это возможно? Как это, черт побери, возможно?! Как?!

Мать присела на корточки рядом со мной, обняла за плечи, что-то приговаривая, но я не разбирала слов. Кроме своих подвываний я ничего не слышала.

Это была настоящая истерика. Наверное, впервые в жизни. И я никак не могла успокоиться, пока просто не иссякли силы. Полностью опустошенная и истощенная, я наконец затихла. Оттолкнув мать, тяжело поднялась с пола. Пересела на табурет.

Мать тоже встала, засуетилась, налила мне чай, уже едва теплый. Сама стала прибирать осколки и даже потом вытерла пол. Я сидела в прострации и смотрела на ее возню с каким-то тупым оцепенением.

– Почему ты не сказала мне раньше? Почему только сейчас? – наконец заговорила я, не узнавая собственный голос.

Помешкав, она снова села за стол. Не поднимая глаз, произнесла:

– Я сама не знала… не думала даже… была уверена, что твой отец Эдик…

– И с чего вдруг передумала?

Во мне тотчас забилась надежда, но мать ее задавила в зародыше.

– Эдик сделал тест на ДНК. Он оказался отрицательным. Поэтому твоим отцом может быть только Юрка Морозов. Больше некому.

– Ты же на выпускном еще там с кем-то… – из последних сил отчаянно цеплялась я за любую возможность.

Господи, я готова была принять мысль, что мой отец вообще неизвестно кто в инвалидном кресле. Да я бы сейчас счастлива была, окажись оно так.

Мать качнула головой.

– С Макаровым у нас ничего не было. Ну то есть… прямо до этого не дошло. Я только с Юркой. Он был у меня первым и единственным до твоего от... до Эдика. Я сама не знала, что беременна. Наверное, это случилось совсем незадолго до того, как я уехала в Москву. А там вскоре встретила Эдика, ну ты знаешь.

Мать неоднократно рассказывала раньше, как они познакомились. Мол, отец увидел ее и влюбился с первого взгляда, сраженный ее красотой.

Отец же говорил, что в тот день разругался в хлам с первой женой и пошел в бар забыться. Как подозреваю, мать там оказалась не случайно – искала, с кем бы познакомиться, к кому потом прибиться. Хотя бы на первое время, потому что пойти ей было совсем некуда. Да и отец говорил, что она сама к нему придвинулась поближе, когда он глушил вискарь за барной стойкой, стала поглядывать и загадочно улыбаться. Причем, отец сказал, что в другой раз, трезвым, он бы на нее не повелся, даже не взглянул бы, но тут всё сложилось: и обстановка, и скандал с женой, и поплывшие от алкоголя мозги, и желание спустить пар, и доступная юная красотка, которая, считай, сама в руки свалилась.

Потом она пожаловалась ему, что круглая сирота, только закончила школу, приехала поступать, но ее обчистили на вокзале, что, кстати, правда. Там ей какая-то цыганка предложила погадать, мать рассказывала. Наплела, что видит скорую встречу с богатым мужчиной, красивую любовь и свадьбу. Вот мать и развесила уши. А когда цыганка исчезла, обнаружила, что вместе с ней исчезли и денежки, и золотые украшения. Спасибо, хоть паспорт оставила. В общем, поплакалась она пьяненькому отцу, изобразив невинную жертву, он проникся и размяк. Хотя, подозреваю, не будь она красивой и юной, вряд ли бы он проникся.