Отец уставился на него так, словно видел сына впервые.

– И ты об этом так просто говоришь?

Никита пожал плечами.

– А как еще об этом сказать? Ты спросил, я ответил.

– Все эти издевательства… это все было на самом деле? И то, что одноклассницу твою… как там ее… в могилу закапывал, это тоже правда?

– Ты всё будешь перечислять? – устало взвел к потолку глаза Никита. – Давай я сэкономлю нам время. Да, все так и было.

– Господи, зачем ты это делал? Зачем?! Это какое-то безумие! – отец расшагивал по гостиной, театрально вскидывая руки. – Что тебе не хватало? Я же все для тебя делал! Даже вон машину захотел… на, пожалуйста. Но для чего творить такое?!

– Мне было скучно.

– То есть это так ты спасался от скуки? Да как?! Ты же был нормальный… Не могу поверить, что все это происходит на самом деле… Я пока не буду говорить о том, что это какая-то немыслимая дикость. Мне интересно, а тебе в голову хоть раз приходило, что из-за твоих забав меня могут снять в два счета? У меня и так полно недоброжелателей и завистников. За каждым шагом следят. Им только повод дай. И если это просочится… – Отец плюхнулся в кресло и обхватил лицо руками. – Это же конец всему. Понимаю, тебе плевать. Тогда подумай о себе. Ты ведь за такие вещи запросто можешь сесть!

– Ну ты же этого не допустишь.

Отец в ужасе покачал головой.

– Никита, да что с тобой не так?!

Их разговор неожиданно прервали. Охранник доложил, что за воротами отец Томашевского.

Этого еще здесь не хватало. Никита выругнулся про себя. Какое же все-таки Боря – трусливое трепло.

– Про шантаж – тоже правда?

Никита развел руками, мол, да, что есть, то есть. Отец простонал.

– Да он же… Как я ему в глаза сейчас должен смотреть? Уйди.

Никита не двигался.

– Скройся! – рявкнул отец. – И не вздумай даже показываться из своей комнаты!

А вот это он зря. Никто не смеет так с ним разговаривать. Никита с каменным лицом вышел из гостиной и отправился к себе.

Томашевский уехал от них глубоко за полночь. Не прошло и пяти минут, как отец поднялся к Никите. Пьяный – от него так и разило коньяком.

– Значит, так, сын, – заплетающимся голосом изрек отец, стоя в дверях и слегка покачиваясь вперед-назад. – Ты едешь к матери. В самое ближайшее время. И это не обсуждается.

Никита и не думал возражать – после того, что устроила Габер, оставаться здесь он и сам не хотел. Она его опозорила. Разрушила его жизнь, тварь.

– А до отъезда, чтобы из дома ни на шаг, понял?

– Как скажешь, папа, – смиренно произнес Никита.

Отец нацелил на него указательный палец, несколько секунд еще простоял так, шатаясь и пыхтя, будто хотел что-то сказать, но в итоге ограничился лишь коротким:

– Вот!

И вышел.

Субботу и воскресенье Никита продумывал, как отыграться на Габер за свой крах и постыдный побег из города, а заодно и за унижение, что устроил ему Морозов. Ему казалось – в этом тоже ее вина.

Эх, зря он так долго тянул. Ведь можно было бы придумать что-нибудь сокрушительное, но теперь чертовски не хватало времени. Отец сообщил, что уже в среду его отсылает к матери в Подмосковье. Еще и бдил все выходные, не собрался ли куда Никита.

Но в понедельник с утра укатил на службу. За завтраком напомнил, что Никита «под домашним арестом», и потом еще дважды звонил – проверял, не отправился ли он на новые подвиги. Первый раз – перед обедом. А второй – уже ближе к вечеру. Никита как раз подъезжал на такси к дому матери Габер…