Не теряя времени, Никита развязал тесемки ее пеньюара и спустил его с плеч. Затем притянул ее, совершенно безвольную, и пристроил ее на себя так, словно она уселась сверху ему на колени. Попытался руки закинуть на свои плечи. Но одна еще кое-как держалась, а вторая упрямо падала и свисала плетью. Голова ее тоже болталась, но тут он нашелся – уложил лицом к себе в ложбинку между шеей и плечом. Тут же ощутил ее теплое дыхание, а потом и какую-то мокроту в том месте, где ее губы касались кожи. Он содрогнулся от отвращения. Сразу захотелось скинуть ее и тщательно вытереть шею. Но пришлось потерпеть.

Держа в вытянутой руке телефон, Никита отснял несколько кадров на фронтальную камеру. Получилось неплохо и вполне правдоподобно. Только выражение его лица казалось вымученным, но это даже хорошо. И с головой вышло удачно – как будто она целует его в шею. Фу, его снова передернуло. Он бросил на нее брезгливый взгляд – с ее губ свисала тонкая ниточка слюны. Как мерзко.

Изначально Никита собирался поэкспериментировать с разными позами и ракурсами, а там уж выбрать что-нибудь самое красноречивое. Небрежно схватив за волосы, сдернул ее с дивана, хотел поставить на колени, но она, как мешок, заваливалась на пол, а возиться с ней не хотелось. Так что он быстро отказался от этой мысли. К тому же первые кадры оказались вполне удачными.

Ладно, решил Никита, и этого хватит. Для кого-то другого, поумнее, может, стоило бы постараться получше. А с этой дурой – и так сойдет. Тем более теперь он уже не хотел никому показывать эти фотографии. Почти никому.

Перешагнув мать Габер, которую так и оставил лежать на полу, Никита прошел на кухню. Неожиданно разыгрался аппетит.

Он поставил чайник, затем открыл холодильник, пробежался взглядом по полупустым полкам. Разочарованно поморщился: мда, не разгуляешься. Какие-то лежалые роллы и чашка с недоеденным салатом. Впрочем, кое-что все же нашел и для себя – невскрытую банку красной икры и пару мандаринок.

Подкрепившись, вернулся в комнату. Интересно, долго еще она будет в отключке? Пашин знакомый утверждал, что пару часов, максимум – четыре. Потом должна, вроде как, прийти в себя.

Торчать здесь четыре часа ему совсем не улыбалось. Да и отец как раз опять позвонил – видимо, вернулся домой и обнаружил, что его нет.

– Ты где? Я же сказал сидеть дома!

– Захотелось напоследок прогуляться, – спокойно ответил Никита, вытягиваясь на диване.

– Не нагулялся еще?! – клокотал отец. – Мало тебе позора! Мне и так уже сегодня звонили. Мать твоей одноклассницы обратилась в полицию. Ты хоть понимаешь, чем это грозит?

–Неужели ты с ней не можешь договориться?

– Я-то могу. Уже договорился. Но только потому, что Касьянов ее заявлению не дал ход и предупредил меня. Но если эта история пойдет дальше, то я вылечу из своего кресла только так, ну а ты… ты тоже не отвертишься. И вместо того, чтобы сидеть тише воды ниже травы и не привлекать внимания, ты опять куда-то поперся!

– Я всего лишь захотел попрощаться с родным городом и с друзьями, которых, возможно, больше никогда не увижу.

– Почему не предупредил?

В ответ Никита лишь снисходительно хмыкнул.

– Так, ладно. Попрощался с друзьями? Ну, всё. Теперь дуй немедленно домой.

– Еще пару часов. Обещаю, что больше никаких сюрпризов не будет.

– У кого ты?

Но Никита сбросил вызов. Подложив под голову подушку, он устроился на диване поудобнее. Пока эта дура не очнулась, он решил обдумать новый план. Сначала он собирался просто слить эти фото. Особой цели не было, просто хотел, чтобы Габер пережила такой же стыд, как и он на том проклятом собрании. Он замечал и раньше, как она болезненно реагировала на выходки своей мамаши, как стыдилась ее. А эти фото определенно произвели бы фурор. Как следует взбаламутили бы их замшелое болото. На каждом шагу бы ее обсуждали, пальцем показывали, высмеивали.

Это всё, конечно, ерунда по большому счету. Жизнь Габер это не разрушило бы, а лишь подпортило. Но хоть так, думал он, пока не представится возможность отомстить по-настоящему. А то, что это когда-нибудь случится, он не сомневался ни минуты. Клятву себе дал.

Однако сейчас созрела мысль поинтереснее.

Никита скосил глаза на мать Габер – та все еще посапывала, лежа на ковре, и раздраженно выдохнул. Скорее бы уже начала приходить в чувство.

Он и сам незаметно задремал. Разбудил его телефон. Опять звонил отец. Достал уже! На звонок отвечать Никита не стал, написал ему сообщение: «Скоро буду».

Наконец мать Габер начала подавать признаки жизни: стала кряхтеть, стонать, потихоньку возиться, а вскоре и проснулась. Села, покачиваясь, словно все еще в дурмане, подняла на него мутный взгляд. Минуту-другую соображала, что происходит. Что-то проблеяла невнятное и прикрыла грудь рукой. Затем ползком добралась до дивана и взяла свой халат, свисавший с подлокотника. Путаясь в рукавах, натянула его с десятой попытки.

– Никита, – облизнула она пересохшие губы. – Ты еще здесь… Ничего не помню…

Она поморщилась, потерла виски.

– Голова раскалывается… – простонала она и попыталась подняться.