Мэр вовремя его спрятал, потому что несмотря на все его старания замять дело, уже в среду во всех местных новостных каналах мусолили историю с Сорокой. Ее мать на следующий день после собрания, оказывается, ходила в полицию и даже написала заявление на Никиту. Правда, через пару дней она его забрала*.

Дурочка Сорока опять липла к Максу и жаловалась:

– Представляешь, мать меня предала! К нам приехал какой-то мужик от мэра и сунул матери конверт с бабками. Типа компенсация морального вреда, чтобы разрешить все полюбовно. Сказал, что заявлению все равно ход не дадут, потому что начальник полиции дружит с мэром. И мать согласилась! Взяла бабки…

Мы сидели в тот момент в коридоре на подоконнике, ждали звонка на урок. Макс выслушал молча ее стенания, потом повернулся ко мне и спросил что-то левое, как будто Сороки и вовсе тут нет. Она несколько секунд стояла перед нами, жалобно глядя на Макса, шмыгая носом и подбирая слезы рукавом, а потом, не дождавшись реакции, ушла ни с чем.

С Мутным Макс еще меньше церемонился. Когда тот при встрече еще в понедельник протянул Морозову руку, Макс посмотрел брезгливо и грозно на него рыкнул:

– Я тебе сейчас ее сломаю. И впредь обходи меня и Еву по дуге.

Мутный сразу руку спрятал и быстренько свинтил. И действительно старался Максу не попадаться на глаза. На уроках сидел тише воды ниже травы, втянув голову в плечи. На переменах вообще где-то прятался. А когда мы после уроков зашли в «Большой», где оказались и Мутовин с Калугиным – оба, завидев нас, мгновенно куда-то делись. Потом, уже уходя, я заметила, что оба топтались у дальнего стеллажа – выжидали из укрытия, когда мы уйдем. Клоуны.

После отъезда Головина, Булатов с Вероникой тоже притихли.

Мать все эти три дня опять одолевала меня звонками и сообщениями, которые я упорно игнорировала.

В среду я опять ночевала у Макса. Потому что тетя Нина позвонила мне и сообщила, что мать ждет меня с каким-то суперважным разговором. Бабушка Морозова все еще лежала в больнице, так что я напросилась к нему. Он опять притворялся бревном, но недолго. Так что в этот раз мы целовались всю ночь, и в четверг оба прогуляли школу.

Домой от него я вернулась только поздно вечером. А когда ложилась спать, мне пришло сообщение. Я с улыбкой потянулась за телефоном, ожидая, что это Макс написал свое привычное «уже скучаю» или «люблю». Но это оказалось сообщение с незнакомого номера с московским префиксом.

«Мы с тобой еще обязательно встретимся».

Вдоль позвоночника пробежал холодок. Тот, кто отправил мне сообщение, не подписался, но я и так поняла, что это Головин.

Я отправила ему эмодзи в виде среднего пальца и закинула его номер в черный список…

––––––––

* Сорока жалуется, что мать забрала заявление. Уточню – забрать заявление нельзя, если оно уже зарегистрировано. Можно лишь написать отказ, который, если дело откроют, будет приложен к этому делу. Но именно забрать нельзя. Это по закону. Но здесь начальник полиции заявлению не давал пока ход и охотно пошел на нарушение.

13

Никита

Всю дорогу из школы отец молчал. Наверное, не хотел разборок при водителе. Что ж, у Никиты было время всё обдумать и мало-мальски успокоиться. Он, конечно, старался не показывать виду, но самого до сих пор мутило и потряхивало.

Недаром его эта идея с собранием сразу напрягла. Он даже просил директрису не раздувать, но разве эта старая дура стала его слушать? Устроила целый спектакль, отца зачем-то позвала, инспектора из ПДН пригласила, идиотка безмозглая. А он как чувствовал, что ничем хорошим это не закончится. Хотя такой катастрофы даже он не ожидал.

Нет, не будь там Евы Габер, никто бы и не пикнул. И Морозов тоже. Этот быдлан погряз в каких-то высосанных из пальца дебильных понятиях, вроде того, что стучать постыдно. Другие – и вовсе бы не смели вякнуть, струсили бы, как обычно. Но Габер… Этой сучке вечно неймется.

Недооценил он ее, конечно. Неблагодарная тварь. Ну ничего, ничего, она свое еще получит.

Хорошо хоть отец не стал там задерживаться. Как только Габер со своим вахлаком убралась, отец тоже поднялся с оскорбленным видом. Рявкнул:

– С меня хватит этой клоунады!

И стремительно вышел из галдящего класса. Никита прошествовал за ним мимо застывшей в шоке директрисы.

С того момента отец не сказал ему ни единого слова до самого дома. И даже дома первым делом услал Катю в ее комнату, и лишь потом, сверкая глазами, спросил:

– Так, значит, та история с Анфисой все-таки правда? И те грибники или кто там был действительно видели тебя?

Никита сначала думал отпереться по привычке. Запросто мог соврать. Сказал бы: нет, конечно! Никакую Анфису он не заманивал в машину, не вывозил в лес, не гонял полураздетую, избитую, запуганную. Кто-то другой это был. А они в это время, допустим, баловались кое-чем запрещенным у Паши. Вот он и не мог сказать правду. А когда в городе началась заварушка, пришлось подбить старшего Томашевского, чтобы тот организовал им алиби. Отец бы поверил. Никите все верили. Врать он умел виртуозно и очень искренне, хоть сейчас на сцену. Да и отцу так проще.

Но вдруг передумал. И равнодушно произнес:

– Да. Это правда.